«Англо-трансиорданский договор содержит в себе тайный пункт, сулящий Абдаллаху корону Палестины, но Саудовская Аравия, Сирия и Египет решили:
1) Абдаллах войдет [в Палестину], чтобы разгромить евреев;
2) они сделают так, что его убьют;
3) они установят в Палестине правительство муфтия».
Учитывая такую информацию, было решено, что Голда Меир снова встретится с Абдаллахом.
Абдаллах представил ей новый план избежания войны: Палестина не будет разделена, но евреи получат автономию на части территории; через год страна будет присоединена к Трансиордании, которая установит общий парламент, в котором евреям будет отведено 50 % мест. Голда Меир сразу же отвергла это предложение: «Война будет, и мы победим. Когда будет создано еврейское государство, мы встретимся снова». Едва войдя в зал заседаний Центрального комитета Рабочей партии, она передает Бен-Гуриону записку:
«Встреча была дружеской. Он очень взволнован и выглядит ужасно. Не отрицал, что мы достигли соглашения по вопросу урегулирования проблемы самым выгодным образом, то есть он примет сторону арабов, но теперь он остался один из пяти».
Бен-Гурион резко встает, выходит из зала, прибегает в Главный штаб «Хаганы» и приказывает генералам подготовить все необходимое для отражения нашествия.
Отчет Голды Меир был не единственной плохой новостью, которую он узнает в течение этого напряженного дня, 11 мая 1948 года. Со второй половины дня и до самого вечера его нетерпение нарастает, он ждет возвращения Шарета из Вашингтона, где тот имел важную беседу с Госсекретарем Маршаллом. После строгого предупреждения, сделанного США с целью отложить на более поздний срок провозглашение независимости и подписать акт перемирия, Шарет сообщил американскому министру, что «Еврейское агентство», несомненно, не согласится на прекращение огня и что вероятность «соглашения между Абдаллахом и Еврейским агентством» очень велика. Но у него есть и другая, более серьезная причина отклонить предложения американцев:
«Мы бы чувствовали себя виноватыми перед историей еврейского народа, если бы согласились отложить провозглашение государства на более поздний срок, не будучи до конца уверенными, что впоследствии государство будет действительно создано. Правительство Соединенных Штатов проголосовало за нас, и мы этого никогда не забудем. Но свою войну мы вели сами, нам никто не помогал. США лишили нас оружия, военного снаряжения и даже стальных пластин для бронирования гражданских автобусов. Теперь мы не примем ничьей помощи. И просим вас не вмешиваться».
Маршалл ответил новым предупреждением:
«Я не собираюсь указывать вам, какую линию поведения выбрать, но как солдат хотел бы сказать следующее: не доверяйте своим военным советникам. Они опьянены собственными успехами. А что произойдет в случае длительного вторжения? Вы представляете, насколько это вас изнурит?…Я был бы счастлив, если бы вы провозгласили ваше государство. Но ответственность, которую вы на себя берете, слишком велика».
Шарет заканчивает письмо следующими словами:
«Мы придаем большое значение вашей точке зрения и если вы узнаете, что мы решили по-другому, вы должны знать, что это не потому, что мы не ценим ваших советов».
Это мужественное и полное гордости заявление рассеяло тревогу. Давид Хакоен, ожидавший Шарета в нью-йоркском аэропорту, потом расскажет:
«Он затащил меня в телефонную кабинку и прошептал: «Маршалл сказал, что говорит со мной как генерал, как солдат. Нас скоро раздавят!». Я не говорю, что Моше заявил мне, что не надо бы провозглашать государство, но он был страшно взволнован…».