Все настроение было испорчено. И его не подняла прогулка по главной артерии города и даже вид с пристани на Цюрихское море, когда-то вызвавший у меня неописуемый восторг.
Часы забрала. Стоимость с Женькин мерин. Шла осторожно, понимая, что если упаду или выроню мне обеспечено пожизненное рабство. Женька бы удавился за такие часы.
Оставила их на ресепшене и, поднявшись к себе в номер, завалилась спать. Дрыхла часов до четырех, послав на хер Ксюшу, нарушившую мой хрупкий покой предложением вместе с пилотами обойти местные тридцать три музея и культурно просветиться.
Просвещаться мне не хотелось. Все, чего я желала на данный момент – удавить собственноручно одного зеленоглазого мудака, нещадно пользующегося моим вынужденным и таким унизительным положением подчинения. Женька, которому я написала от скуки, пробовал со мной повиртить, но на его сообщение «я медленно стягиваю с тебя трусики» меня пробило на дикий ржач, а не возбуждение и попытка приласкать себя не удалась.
Параллельно списывалась с Диего, избравшим более правильную стратегию и посылающему мне откровенные фотки. И снять напряжение у меня бы получилось, если бы сообщения от Диего, всякий раз перескакивающему с английского на испанский, не перекрывали параллельные смешные посты от Женьки. Они мне оба надоели, потому что возбудиться у меня толком не получалось из-за смеха от Женькиных приколов, телефон я вырубила, решив предаться объятиям Морфея.
Не тут-то было. Паша пару раз пнул мою дверь, сказав, что через пятнадцать минут нас заберет машина и если я не буду готова к тому времени, он поедет без меня и накатает жалобу за мою неисполнительность моему начальству. Нормально, да?
Бегая по номеру я одновременно красила морду лица и втискивалась в симпатичное темно-синее коктейльное платье, шипя и матерясь, пытаясь равномерно выпрямить утюжком волосы.
Лодочки на шпильках я обувала уже на бегу в коридоре, иступлено проклиная Коваля и сраные оставшиеся две минуты.
- Киса, а где же алая помада? Ай-ай-ай! – глумливо пропел Паша, открывая передо мной заднюю дверь седана Мазерати, когда я, запоздало взяв себя в руки и сняв язык с плеча максимально царственно выплывала из лобби на улицу, благородно и благодарно кивнув улыбчивому швейцару, распахнувшему дверь мне, секунду назад изрыгающей страшнейшие проклятия и мчащейся на всех парах с лестницы к выходу.
Села в приятный тёмно-бордовый салон, напоследок смерив максимально презрительным взглядом цинично улыбнувшегося зеленоглазого ублюдка, закрывшего за мной дверь. Ну, сука, ты у меня еще попляшешь этим вечером.
Паша знал немецкий на таком хорошем уровне. Во время его трепа с немолодой, но такой приятной швейцарской парой, ожидающей нас в уютном ресторанчике на пирсе Цюрихского озера, я постоянно ловила себя на мысли, что упускаю нить их разговора. Немецкий я знала немногим хуже английского, однако, многое не понимала. Дело было в том, что беседа мужчин касалась банковской отрасли, а узкой терминологии в этой отрасли я не знала, поэтому мило беседовала со светловолосой нимфой, женой немолодого собеседника Паши. Их дети, двое приятных пострелят лет десяти-двенадцати, поглядывая на своего отца, тщательно стремились изобразить деловой стиль, весьма умело орудуя столовыми приборами и правильно ими пользуясь в зависимости от блюда подаваемого вышколенным персоналом.
Супруга бизнесмена, доброжелательная и миловидная немка Сандра вела со мной выдержанную беседу о моей работе. Расспрашивала об интересующих ее нюансах с вежливым интересом, охотно делясь деталями своей биографии в ответ. Она была одной из ведущих моделей Европы, правда бывшей, ибо ее супруг, швейцарский банкир, просил ее оставить профессию полную перелетов и частых отсутствий дома. Сначала Сандра сопротивлялась, но как только забеременела старшим сыном, покорно осела дома и со страстью предалась роли жены и будущей матери.
Мы незаметно распили с ней бутылку белого сухого, и она, улыбнувшись, сказала, что я с Пашей очень красивая пара. Вино пошло не в то горло.
И тут рука Коваля сжала мое бедро под столом. Напомнив моему телу, что оно сходит с ума по нему, его прикосновениям, и его веянию бескомпромиссной эротики. Я подавилась повторно, стремясь сдержать горячий вал безумства, распадающегося во мне на сотни тысяч режущих острыми гранями валунов. Незаметно, но жестко впилась ногтями в его пальцы. Выдержал несколько секунд, не изменяя ровного тона, ритма беседы с главой швейцарского семейства даже в том момент, когда я почувствовала влагу под своими пальцами. Распорола его руку ногтями до крови.