Когда мы сошли с шоссе на мощенную булыжником подъездную дорогу к дому, он повернулся ко мне лицом и дернул на себя, вынуждая прижаться к его груди. Улыбающиеся губы скользнули по моей скуле.
- Она химера в Vuitton’е и мой пьяный бред… - хриплым полушепотом на ухо, и одно движение, заставляющее меня повернуться к нему спиной, прижаться к его телу и скользнуть по его груди плечами, согласно подсказывающим пальцам, подчиниться слышимой только ему мелодии. – Химера в Vuitton’е и мой пьяный бред…В соборе так людно на фоне тусклых стен… фрау хочет в плен…*
- Что за песня? – усмехнулась я, поворачиваясь к нему, и пробегаясь языком по его улыбающимся губам.
- Не знаю. По радио играла, когда я в аэропорт ехал. В тот день, когда впервые встретились. – Фыркнул мне в губы, обхватив одной рукой мой затылок, а пальцами второй пробегаясь по спине от бедра к шее. – Надо бы найти… в голове постоянно крутится, когда я смотрю в твои кошачьи глаза.
- А ты сентиментален, я смотрю. – Должно было прозвучать насмешливо, но оттенка яда на это не хватило.
- Во мне вообще много хороших человеческих качеств. Ты удивишься. – Улыбнулся, снова направляясь к дому и потянув меня за руку.
Что-то определенно было в этом странном человеке. Что-то пугающее, затягивающее, непонятное. Что-то такое сумасбродное, бредовое, иррациональное, несмотря на его чаще прохладный облик. Диего бы никогда подобное на ум не пришло. Женьке уж тем более. А ему пришло. И я бы ни с Диего ни с Женькой ни в жизнь не согласилась. А с ним… Это что-то зарождалось в груди и будоражило чувства и сознание своей незаконченностью, неоформленностью, неопределнностью. Что-то, заставляющее меня покорно переставлять каблуки по темному, ровному швейцарскому асфальту и поддаваться сумасшествию обуявшему его дурную голову, ведущему его вместе со мной к большому бревенчатому дому, за котором виднелись ангары, а за ними восхитительные белоснежные пики Альпийских гор, которые нежно целовал такой теплый оранжевый закат.
- Слушай, ну я же в платье… - очень вовремя очнулась я, поднимаясь за ним по ступеням. – Господи, да я просто стюардесса и…
- А я костюме за три штуки баксов и у меня нефтеналивная станция. – Фыркнул он. – И сейчас буду доить альпийскую корову на ферме Швейцарии. Да, кис, я и сам хуею от происходящего. Но мне нравится.
Я рассмеялась, прикрывая ладонью глаза и облокачиваясь спиной о резной деревянный столбик на крыльце, пока Паша решительно звонил в дверной звонок.
Вышедший фермер чем-то очень походил на героя из рекламы продукции «веселый молочник», что породило желание заржать в голос, пока Коваль на немецком изъяснял свое сумасбродное желание. Я глумливо ожидала отказа. Но «веселый молочник» меня удивил. Он громко и добродушно рассмеялся, отказываясь от протянутых Пашей франков и наказав обождать пять минут зашел в дом.
Через несколько минут я узрела широкий, деревянный, начищенный до зеркального блеска амбар и лощенных от ухода коровок, как будто сошедших с идеальной рекламы. Что и говорить, швейцарский коровник был нечета нашим отечественным. Здесь было даже чище, чем у меня в квартире. И пахло приятно.
Я, не веря происходящему, периодически прикрывала рукой рот, сдерживая рвущийся наружу смех.
Нас отвели в стойло к самой мирной со слов веселого молочника корове, которая с живым интересом лиловыми глазами смотрела на красную от сдерживаемого хохота меня, и закатывающего рукава русского бизнесмена, о чем-то переговаривающегося с веселым молочником и отрицательно махающим головой в ответ на протянутую фермером странную штуку с канистрой шлангами и присосками.
Он действительно намеривался подоить корову. Альпийскую корову в Швейцарии. Сел на табуретку, принесенную веселым молочником, и решительно протянул пальцы к образцовому розовому вымени с шестью сосками. И самое странное – у него это получалась. Коровка, повернув к непроницаемому лицу Паши голову, с интересом смотрела, как тот вполне себе уверенно тягает ее за соски.
У меня начался припадок. Я, прикусив до боли кулак, повисла на лакированной деревянной перегородке стойла, не в силах сдержать смеси восхищения, изумления и благоговейного ужаса от этого впечатляющего зрелища. Я от него могла чего угодно ожидать, но не этого. И едва устояла на ногах, когда он, лукаво улыбнувшись изумрудами глаз, предложил мне тоже попробовать. Хотела было отказаться, но до меня вовремя дошло, что это, пожалуй, станет одним из ярчайших воспоминаний в жизни – в час ночи доить элитную корову на склоне Альп под руководством мужчины, которого я попеременно то неистового хочу, то ненавижу.