Крепко обхватила ногами его торс, руками за шею, втискиваясь в него, вжимаясь до боли. Только так переставало гореть и дрожать тело.
- Подождите, я хоть съебусь! – почти испуганный и возмущенный возглас Пумбы, и его торопливый топот в сторону еще распахнутой двери. – Свят-свят! Что ж творится-то!..
Паша рухнул со мной на диван, подмяв под себя и грубо вжимая собой в мягкую обивку. Издала стон. От бескомпромиссности этого движения и от голода по нему. Его пальцы скользили по телу, сжимая, стискивая, заставляя меня извиваться, изгибаться и хрипло выдыхать от чувства жара и зуда в местах его прикосновений. А касался он везде. Рывком двинулась вперед, обхватывая широкие плечи, жадно кусая исходящие жаром и сбитым дыханием губы.
Уперся рукой в диван над моим плечом и с трудом отстранился. Глаза дикие, опьяненные, с таким призывом и жаждой, что это разорвало мысли к чертям. Двинулась вперед к дрогнувшим в подобии улыбке губам. Удержал. Разочарованно вздернула верхнюю губу, сдерживая животный рык. Паша дышал тяжело, словно быстрого бега и стремился подавить себя. Выходило очень хуево. Он прижался к моему паху бедрами. Я почти завыла, чувствуя его желание и не понимая, почему от меня отодвигают заветный момент.
- Испания. Ты и я. – Он сам не верил себе, но старательно это скрывал.
Выбрал лучший момент, сученыш. Да я сейчас готова была хоть в рабство с потрохами продаться, лишь бы он прекратил меня мучить. Лишь бы взял. Так сильно, так сука, безумно, как умел только он. Сколько можно издеваться!
- Я не могу… - дикая несочетаемая смесь мольбы и ненависти. – Паш, я не могу! У меня повышение квалификации. Меня уволят сразу, если я пропущу занятия и вместо них полечу в качестве пассажира…
На мгновение прикрыл глаза, мучительно пытаясь сообразить.
- Фриланс. Я устрою.
Фантастика. Неосуществимо, но, чувствуя, как стремительно намокло нижнее белье, а сознание уже дрожит, я ринулась к нему. Не сдержался, не выдержал, не настаивал на ответе, взбудораженный моим напором. Разорвал, просто разорвал верх приталенного платья, чтобы прильнуть к коже губами и погасить меня и мои жалкие попытки перехватить инициативу.
Когда щелкнула пряжка его ремня, по мне будто ток пустили, заставляя неистово дрожать и зациклиться только на его теле. Горячем и тяжелом. Его пальцы отодвинули влажную ткань моего нижнего белья, его губы жадно прильнули к коже груди и одновременно первый сильный толчок, свидетельствующий, как сильно он был голоден. Тоже. И терпел. Рванула от сидения вперед, прильнула к его груди и одновременно прогибаясь назад в пояснице, раскрываясь, насаживаясь глубже, под тисками его сильных рук, сжимающих мою талию. Его тихий порванный выдох сквозь стиснутые зубы и настойчивый толчок в плечо, вынуждающий пасть назад, к коже сидения.
Слишком много расстояния между нашими телами. Слишком.
Снова протестующе рванула вперед, но его повторное движение бедрами вызвало дурманящее разум парализующее и опаляющее чувство в разуме и теле, сорвав с губ хриплый стон. А после он опустился. Прижался жесткой и такой ненужной тканью рубашки к горячей коже груди. Пальцы дразняще скользнули по моим иступлено поднимающимся ребрам, к шее, чуть сжали, погружая меня в темные пенящиеся воды сумасшествия, но не остановились, неожиданно мягко огладили лицо и, отстранившись, вцепились в подлокотник дивана, помогая его телу вдавливающим меня в обивку с мощным нажимом двинуться вперед. Ахнула сквозь свое сорванное дыхание от прострелившего сознание слепящего калейдоскопа удовольствия и жажды повторного разрывающего движения. Уцепилась за его плечи и приподняла бедра, делая контакт невыразимо тесным. Рваная усмешка мне на ухо и его резкие вдалбливающие в диван рывки вперед, заставляющие меня откинуть голову и открыть шею под кусающие поцелуи жестких губ. Каждое гребанное движение по моему напряженному телу рождало дичайший, звериный отклик, побуждающий прижиматься теснее и дать ответ втискиванием в его тело всем существом, не гася инерцию его движений, а разжигая и множа ее. Это отравляло, исцеляло и снова отравляло своей неописуемостью ощущений от каждого его последующего движения. Жаром по венам, затмившим инстинкт самосохранения, истошно вопящий, что мои частые поверхностные вдохи не приносят в сгорающее под ним тело достаточно кислорода. И было плевать. На мои дрожащие от напряжения мышцы ног, на то, что я прошила себе ногтями ладонь, стиснутую в кулак на его плече и кровь окропила ткань его рубашки, на его зубовный скрежет с учащенными свистящими вдохами. Этого не чувствовала. Все, что имело значение в моем затопленным хаосом сознании – он и то, что происходило со мной под ним. То, что насытило и заставило захлебнуться дурной голод. Эта острота, режущая пеленой удовольствия с самых первых мгновений как только он коснулся моих губ и эта гребанная завораживающая острота сейчас все нарастала и стекала горячим жаром вниз живота, одновременно запуская в ушах усиливающийся гул, заглушающий стук бешенного сердцебиения. То, что рождалось в нем и сжирало и губило во мне меня, пуская мой мир и меня в нем в кипящее пламя удовольствия и я уже ощущала приближающийся финал.