И я вдруг почувствовала. Впервые в жизни почувствовала чужие эмоции, прорывающиеся в рваном поцелуе, в чуть застопоренном движении, в сорванном вздохе, в дрогнувших губах, скользнувших по моему виску. Это взбудоражило. Гораздо сильнее. Затягивало и запускало неописуемое наслаждение по нервным окончаниям. Я ступила на новую грань, получая нехилое наслаждение от каждого стертого проявления мужского удовольствия. Это вводило в безумный экстаз, говорящий о том, что моя попытка ухватиться за волну накатывающего эгоистичного наслаждения, это не о чем.
Я поняла, что он тормозит себя. Тормозит, потому что чувствует, что я до края еще не дошла. А ему это было нужно. Нужен мой рывок и полет, хотя его тело жадно просило хозяина прекратить пытку. Впервые в жизни я была так сконцентрирована на чужих эмоциях. Он не кончит, пока к финишу не приду я – это тоже чувствовалось. Как и прекрасно ощущалось веяние, что он идет на это впервые сознательно, подмяв под себя такого же эгоиста, как он сам. А во мне вскипела какая-то неуемная солидарность. Благодарность, потому что я только сейчас поняла, что значит быть сосредоточенной не на себе и ощутить такое удовольствие от чужих эмоций.
Я поняла, когда он подошел на грани. Позволить ему окончательное движение и ввергнуться в пучину нависшего надо мной экстаза, или, взять упор проткнувшими кожу дивана шпильками и сделать один настойчивый скользящий рывок бедрами и довести его до оргазма? Одно движение. Либо его, либо мое. Почувствовала, как напряженные до предела мышцы его тела начали сокращаться, отдавая приоритет мне. И перехватила бразды правления, одним быстрым движением вперед и с силой, на которую еще было способно мое замершее на границе тело. Его разнесло в клочья. Но успел отпрянуть, выйти и впустить вместо себя пальцы. Едва уцепившись взглядом за вспыхнувшее изумление в изумрудных глазах, я не успела ничего понять, потому что тут же была погребена разнесшим меня оргазмом. Что было с ним дальше – не отпечаталось в памяти под громким беспощадным завалом в ответ на его пальцы, надавившими и во мне и на меня. Перед глазами померкло все. Разорвалось с болью и металлическим, превалирующим оттенком наслаждения. Швырнуло по беспощадному ветру, вырвавшему с корнем мир и с пламенем разворотившим его остовы. Разнесло на тысячи звенящих осколков. Разорвало. Развеяло. И приходить в себя не хотелось
- Снова плачешь, малыш.
Слова раза три повторились в догорающих остовах сознания, прежде чем смысл дошел до меня. И как согрело это его обращение. Хотя я была категорически против подобных выражений, считая, что есть имя, а все эти «заи» и «пуси», а уж тем более «кисы» - продукция сниженного коэффициента интеллекта. Поэтому я не могла себе объяснить дурное желание улыбнуться в ответ на его последнее слово. Но позволила, не в силах противиться оттенку удовлетворения, разносящему остатки наслаждения по тяжелому телу.
Лежала на боку, свесив руки с дивана и поджав к животу напряженные ноги в попытке удержать слабые уже, но еще расходящиеся волны удовольствия. Его отзвуки, еще тяжелящие вены так и норовили налить свинцом веки и отправить уже слабо тлеющее сознание в тень упоительного полумрака.
- Паш? – слабый, совсем невыразительный призыв и моя дурацкая, безнадежная попытка скосить взгляд на него, сидящего в ногах.
- Нет, не в тебя. – С эхом усмешки, неожиданно утешительно обволакивающим растрепанное эмоциями сердце. - Прекращай с этими вопросами. Если я сверху, то я контролирую.
- И сейчас? – вопрос дался с трудом, со слабой тенью так тщательно вкладываемой усмешки, от которой почему-то даже эха не слышалось.
- Нет, не сейчас. – Слабо улыбнулся, но тут же укротил мою взметнувшуюся было тревогу. – Но не в тебя, я же сказал. Да, чуть утратил контроль, но уже научен. Так что нет.