Мама шевелила ногой и спрашивала:
— Будешь пить чай? — и тянула носом, как ребенок после плача.
— Нет, не хочется, — сказала я, но мама все-таки налила две чашки, намазала маслом хлеб, — это хорошо, что она не потеряла охоты поужинать; в конце концов, она привыкла к ссорам в нашем доме и, верно, не осознала до конца, что эта ссора немного не похожа на другие.
Те двое мужчин появились четыре дня назад, и мама: ох, Василь, — и смотрит на папу, — можно ли ей радоваться, а она очень обрадовалась, я это сразу заметила, у нее даже щеки порозовели, и вся она стала как хрустальный бокал с красным вином.
На кухне сразу запахло румяными булочками и запеченной в тесте уткой. На этот раз Василь Петрович не поскупился, вытащил горсть денег, не считая (это потом он спросит у мамы, куда подевались его кровью и по́том добытые) — не станешь же считать при фронтовых друзьях, первый раз за столько лет приехали! — нет, он вдруг выложил горстью рубли и десятки, пусть знают, как он встречает друзей, а мама тоже не считала и трудилась от всей души, с утра до вечера была на ногах, и томилось жаркое, и румянились булочки, даже новую скатерку мама купила и цветы и пустила меня и себя на папину половину — в будни мне приходится стучать к нему и спрашивать, можно ли поиграть на пианино — инструмент стоит у него в комнате, — они все сидели за столом и вспоминали фронт, войну, и если бы я не знала Василя Петровича в другие моменты его жизни, то могла бы даже подумать, что это чудесный, добрый и храбрый человек, умеющий шутить, и, может быть, так и осталась бы убежденной в этом, он ведь нашелся даже бросить на маму ласковый взгляд, когда его товарищи вспомнили, как она однажды перечистила еще раз картофельную кожуру и из этих очисток сготовила кушанье с конопляным маслом — так и таяло во рту, — а теперь была утка, вино, и отец, обгрызая утиную лапку, милостиво вспоминал блюдо из картофельных очисток. На стене висит фотография — с войны: мама и Василь Петрович, оба в шинелях, хотела бы я их видеть тогда, ну хоть бы на переправе, когда форсировали Днепр, они ведь переправились в числе первых, я даже не могу представить, как все это происходило, они должны были быть совсем другими — те, в шинелях, смелые, — другими, чем эти двое теперешних, домашних и банальных людей — Василь Петрович, обгрызающий утиную лапку, и мама с туфлей на одной ноге, мама, покорно приемлющая все на свете. Или это так и должно быть? Но как же могла произойти с людьми такая ужасная перемена, как смогли бы они оба теперь, если бы довелось… Жутко становится при мысли об этом, ведь это значит, что я совсем не верю в своих родителей, а ведь были же они когда-то славными и смелыми людьми, у них боевые награды, и они хорошо смотрят на мир с той фотографии, снятой в давние, военные годы…
Уже теперь, с дальнего расстояния во времени, я пытаюсь объяснить себе, как же так случилось. Как произошло, что они отказались от себя, от этих своих симпатичных, открытых и добрых лиц? Те двое молодых людей в шинелях вряд ли узнали бы себя нынешних, как я не узнаю их, сравнивая с теми, давними. Теперь я думаю так: Василь Петрович, должно быть, решил, что ему на весь век хватит заработанного, что он оплатил участием в войне все свое будущее существование, у него даже вошло в привычку говорить: «Вот я воевал, а вы что, вы что?» — и при этом он забывал, что мама тоже была на фронте, с ним вместе. И мама все ему прощала, потому что, видно, все время помнила только молодого отважного капитана и уже не видела того самоуверенного человека, которого вижу в своем отце я. Он может издеваться над ее внешностью, над ее литературными пристрастиями («Что ты там понимаешь, молчи, так будет лучше для тебя и для всех»), он вообще может не замечать ее присутствия, а она принимает это с улыбкой — и я не знаю, откуда у нее эта терпимость. Мне, например, недоставало терпимости как раз в тот вечер, когда гости уехали и с их отъездом в маме словно пригасло что-то, она уже не светилась такой пронзительной радостью, как при товарищах, и отец заперся в своей комнате, а я размышляла, не начнет ли он в самом деле выспрашивать, осталось ли что-нибудь от денег, ассигнованных на прием гостей. Я на эти деньги купила еще четыре билета в театр, чтобы они все вместе пошли, но гостям пришлось уезжать, и мама думала, что пойдет с папой, и одевалась, и смеялась даже, и радовалась, но совсем не так светло, как накануне, когда в доме было шумно и людно. И вот тут все и случилось: папа вышел из комнаты и, по своему обыкновению, критически осмотрел маму, долго, заложив руки в карманы, постукивал носком об пол и хмыкал, а потом сказал: