Третий был озорник, он и не скрывал своих воинственных намерений, школьная форма, мятая и потрепанная, казалось, мешала ему, он то снимал, то снова надевал свою курточку, вынимал из карманов какие-то шарики, магнит, обрезки проводов и недвусмысленно давал понять, что за уроки не собирается приниматься. Домой он не уходил, потому что там его всякий раз ожидала жестокая нахлобучка, — мать, даже не расспросив ни о чем, брала ремень и лупила сына. Звали его Иваном Ткачом, а прозвали почему-то Котиком. Может, для того, чтобы подчеркнуть его ершистый характер, а может быть, существовала на то иная причина, но реагировал он на прозвище спокойно, не обижался.
— Что ж, — сказала ты, — трое — это трое. Сегодня будем работать втроем.
Ты объясняла себе — надо как-то сделать, чтобы эти трое сказали в классе: нам интересно! Пусть это дешевый способ привлечь сюда остальных, но никаким иным ты пока не намеревалась воспользоваться, и это было хорошо, ты решила правильно, они сами сразу ж пояснили тебе это.
Сусанна спросила:
— А вы не пойдете жаловаться родителям, что никто не ходит? И к Жабе не пойдете?
— Я не знаю, кто такая Жаба, — сказала ты, — как же я могу к ней пойти?
Смутившись, девочка все же объяснила: Жаба — это училка, их классная руководительница Мария Климовна. Прозвище показалось тебе таким удачным, что захотелось рассмеяться, и ты еле удержалась от смеха и вместо этого прочитала им скучную лекцию о том, что… одним словом, все, что следовало сказать по этому поводу, ты им сказала. И пообещала: Жаба не узнает, как ее называют, если ты больше не услышишь от них ее прозвища. И жаловаться ты ни на кого не пойдешь…
Прежде чем их стало на занятиях пятнадцать, прошел почти месяц. Тогда ты еще не умела напоминать себе: погоди, не спеши, подумай — а что, если б это был твой сын? — ты еще не умела этого, и все же ты уже была на пути к этому вопросу, когда просила мать Ивана больше не бить сына. «Никогда?» — «Ну, по крайней мере, до нашей следующей встречи», — и не сказала ей о том, какой у тебя был долгий, взрослый разговор с ее сыном, когда вы однажды шли вместе с занятий.
Иван спрашивал маму:
— Где папа?
— Отстань!
— Где папа?
— На чертополохе повесился.
— Ах, на чертополохе повесился? А почему на чертополохе?
Раз, прошлой зимой, когда мамы не было дома, пришел человек, постучал в дверь, Иван отпер, а это был маляр, мальчик по одежде понял, что маляр; человек долго смотрел на Ивана, склонив голову набок, словно не верил себе, что можно так близко увидеть этого маленького мальчика, этого маленького-маленького мальчика. «Ах ты, малыш, на вот тебе три рубля, бери, да бери, слышишь?» — «Я с ваших трех рублей не разбогатею, а вы не станете добрее оттого, что мне их дадите», — сказал Иван.
Он догадался, что это и был тот, кто «на чертополохе повесился», — он раз слышал, как взрослые громко говорили, что он, Иван, похож на маляра, который когда-то тут стены красил, говорили и смеялись при этом, — как же ему было не догадаться, что это и есть тот самый маляр?
— Он больше никогда не приходил, — сказал Иван, и ты не могла понять, чего больше было в этих словах — иронии или тоски по чудаку, который почему-то «на чертополохе повесился».
— А может, это просто незнакомый человек, — сказала ты Ивану. — Бывают же на свете люди, которым нет-нет да и захочется выкинуть какой-нибудь фортель. Я вот знаю одного…
— Я раз подумал: а кто похоронит последнего человека, если все умрут?
— Вот это да! И откуда тебе в голову такие мысли лезут? Не может быть, чтобы все умерли, даже если…
— Даже если будет атомная война?
— Не будет войны, Иванко. Если ты не захочешь и другой не захочет — разве может быть драка? Да вы любого заставите тихо сидеть, если не захотите драться.
— Это правда, А взрослые — те и вовсе кого хочешь угомонят… Знаете, моя мама не злая, она добрая, это только так говорят, а по правде-то, я знаю, добрая… Раз она даже плакала, бьет меня и плачет, а я, когда меня бьют, не знаю, что могу сделать, лишь бы наперекор. Если бы вы меня хоть раз ударили, ничего бы у вас не вышло.
— А что у меня должно было выйти?
— Ну, меня все приручить хотели. Как собаку. И все били. Если и не били, то хотели стукнуть, я уж знаю, какие у человека глаза, если он хочет стукнуть, а вы ни разу не хотели.