Погоди, погоди, что же ты ходишь вокруг этих мелочей, словно хочешь запутать следы, словно пытаешься сама себя увести от размышлений о главном бог знает куда путями всевозможных воспоминаний из домашней — нет, школьной! — жизни. Уйма деталей, красноречивых поворотов в отношениях, всех этих нюансов, полутонов, полужестов, полувзглядов, — опомнись, почему ты выбираешь из всего этого только чуточку юмора, чуточку наивности, немного доброты, а все вместе — для тебя еще не проблема? Почему проблема начинается, лишь когда ты слишком поздно вспоминаешь формулу: а что, если б это был мои сын, мой ребенок? Но ведь ты и мысли не допускаешь, чтобы твой сын дал списать задачу за двадцать копеек или смог бы продавать жевательную резинку у входа в школьную столовую.
А с теми фарами — такое ты можешь допустить? И что ж ты так поздно опомнилась, что ж не остановила остальных, тех, кто сидел с тобою рядом?
Проблемы школы намного глобальнее, чем те мелочи, которых ты касаешься. В конце концов, быть может, роль учительницы младших классов определяется не ее эрудицией и не тем, путает ли она Крушельницкую с Конопницкой, а подчинена каким-то совсем иным измерениям, а ты, чудачка, городишь огород, лучше поразмысли над тем, что учитель всегда был не только носителем знаний, а также был — и доныне есть, и будет, наверное, — той цепочкой, которая связывает поколение с поколением, помогая им общаться и глубже, лучше понять друг друга. Вот где проблема, не так ли? Соглашайся или не соглашайся, а это так, но тебе сейчас не до этого, ты коришь себя за то, что не убедила комиссию снять с учета Юрка Березюка. Как же ты не почувствовала, что мальчишку мучает, что его надо освободить, ему надо поверить, ибо недоверие может привести к катастрофе?
Отец Сусанны пришел за нею в субботу, девочка ничуть не похожа на него, он высокий, черноволосый, с полным лицом, вот разве что тоска во взгляде — это в ней от отца, а больше ничего. Взяв ее портфель, он наклонился к малышке и что-то спросил, она утвердительно кивнула головой, оба попрощались и пошли вместе — два шага детских, а один — взрослого человека, и в этом была некая убежденность, что ничего дурного не случится, все будет хорошо, и не только с девочкой, но и со всем миром, и с тобой, нужно только одно — разумная доброта, как же ты не образумилась сама и не образумила других?
Трень-брень, — они все еще бренчат на гитаре, как можно так долго и бездумно болтать, ты уже начинаешь сердиться, тебе уже хочется встать и сказать им, что пора разбегаться, идти домой, но они же взрослые, они почти все росли с твоим сыном, и в том, что они такие, а не иные, есть что-то от влияния твоего сына и от твоего собственного влияния.
Иван написал и положил Сусанне в тетрадь записку:
«Если хочешь увидет восмое чудо света, приходи завтра в шесть на площадь Домбровского. Иван».
Ты и без подписи узнала бы этот неровный почерк, и все ошибки выдавали Ивана с головой: только он один в группе мог написать «увидет» и «восмое». Сусанна, разумеется, не собиралась никому показывать записку, ты обнаружила эти каракули случайно, проверяя Сусаннину тетрадку, и, неведомо отчего, сердце у тебя сжалось и замерло: этот сорванец, который выбивал в школе окна, как и надлежит сорванцу, который донимал Марию Климовну своими выходками, да и тебя мучил внезапными поворотами в настроениях, приносил в класс карты и вовлекал товарищей в игру, позволял себе читать вслух кое-как заученные стихи, рвать чужие тетрадки на «самолетики» и заливать клеем парту, на которую через минуту могла сесть та же Сусанна, — его проказ ты и перечислить не в состоянии, это многосерийный фильм без конца, — и этот сорванец пишет записку и предлагает показать Сусанне «восмое чудо света»! Да что он знает о чудесах света и об их количестве? И однако — восьмое! Ты беспокоишься — а может, это снова выходка, какая-нибудь отвратительная выходка? Что он мог выдумать на этот раз, какое «чудо» готовит для девочки? Сожгли же мальчишки старый деревянный театр в Астрахани — просто так, из любопытства: никогда не видели большого пожара — чем не «восмое чудо света»? А однажды ты наблюдала, как дети с радостью смотрели на громадную зеленую ель, привезенную специально для них и поставленную в центре города на Новый год, а потом с не меньшим удовольствием наблюдали, как ее свалили и разрубили. Маленькие добросердечные грешники, легкомысленные исполнители высокого долга, умники с наивным стремлением играть, — ты, по крайней мере, осознаешь, что ты для них? Кто ты им?