«Когда человек достигает вершины, ему уже некуда идти, а спускаться вниз нет смысла, и тогда остается только одно — умереть. А Печорин достиг своей жизненной вершины, — как же было решить, что делать дальше?»
И я не отваживалась критиковать его друзей, спрашивать автоматически, привычно: а кто их родители? Мой сын считал, что это не имело ни малейшего значения и никак не отражалось ни на характерах детей, ни на их пристрастиях и тем более не определяло их ценность.
Больше всего мне нравился один, такой тихий, но очень гордый мальчик. Из той скуповатой информации, которую мне давал сын, я знала, что парнишка приехал во Львов из Винницкой области, и с ним все началось, как с другими; его высмеивали за не львовский выговор, а он отвечал на издевки молчаливой тихой улыбкой и удивлением, — как же было не привести его в дом, к себе, даже не спросив еще, как зовут, и зная только по фамилии; с первого же дня сын придумал для него ласковое прозвище — не помню, какое именно, но звучало ласково, — тот мальчуган не списывал задач, отказывался от угощения, все бутерброды и чашки с соком оставались нетронутыми, дети сидели и о чем-то вполголоса беседовали, и это шли уже такие беседы, к которым мне было неловко прислушиваться, — в них звучало много взрослого и не по-детски грустного. Мальчик жил здесь у родственников, мать у него умерла, а отец был осужден за кражу или драку и по отбытии наказания не вернулся домой. Где-то в селе под Винницей осталась только старая бабушка, которой невмочь было присматривать за большим уже внуком, а мальчик на каникулы ездил туда, к бабушке и подрабатывал на кирпичном заводе или даже в поле, на тракторе, руки у него были большие, не детские, ладони моего сына рядом с этими руками выглядели хрупкими, деликатными, я даже смущалась, глядя на них. История мальчика была известна только моему сыну, а поскольку он и без моей подсказки знал, о чем надо, а о чем не надо рассказывать, то от него никто больше ничего не узнал, мальчуган был гордый, не хотел, чтобы знали о его невеселом житье-бытье. Он потом поступил в Виннице в училище и написал оттуда письмо. Письмо было коротенькое, но исчерпывающее, и мне от этого письма было больно и тяжко, и жаль было, что мальчишеская замкнутость этого ребенка не позволила мне ближе коснуться его души, сделать ее светлее. Я помню это письмо почти дословно, и помню, что именно тогда первый раз мелькнула и поразила меня мысль: а что, если б это был мой сын — вот так, один, без меня, мой?
«Здравствуй, Сергий, и своей маме передай то же. Я поступил в училище, где учат на строителей, и, может, после училища буду строить метро, теперь такие люди нужны, и за это хорошо платят, и работа хорошая, интересная. Я был у нас в селе, у бабушки, она умерла, только на похороны поспел, в селе хорошо, в нашем саду снова вырастут большие яблоки, только я не знаю, что делать с хатой и с яблонями, но ничего, как люди скажут, так и сделаю. Наверно, я туда больше уже никогда не приеду — не к кому будет. А во Львов, может, приеду, тогда зайду. Ты мне напиши обо всем, ходишь ли в школу, в девятый класс, поступил ли. И еще передай привет Ире Дембицкой, скажи, что я поступил. И своей маме тоже. Будь здоров. Витя».
— А я и не знал, — сказал мой сын.
— О чем?
— О Дембицкой. Ну, что он… что он хочет передать ей привет… Я и не догадывался…
Дембицкая была красивая высокая девочка, и не подумаешь, что ученица седьмого или восьмого класса, — у нее так отчетливо и выразительно проступало женское начало во всем полудетском еще естестве, так ярки были алые губы, так сверкали глазенки под густыми бровями, такая в ней ощущалась свежесть и звонкость, что просто глаз не оторвать. С нею не вязался современный девичий наряд, ей пошли бы вышитая блузка и широкая длинная юбка, которую можно подбирать, чуть обнажая ноги, чтобы не замочить подол во время стирки над ручьем. Одним словом — песенная девочка, ничего городского, кроме начитанности и увлечения киноактерами, чьи фотографии она собирала, да еще маникюра, который она украдкой делала себе и подружкам, а потом на уроках обдирала лак с ноготков… Вот ей тот мальчуган и передавал привет. Вот какая девочка ему понравилась. Сильная, резковатая и — песенная.