— Она, верно, уже и не помнит, как его звать, — с горькой иронией сказал мой сын, но сразу же пошел звонить по телефону этой девочке. Правда, я не спросила, передаст ли он ей привет от Вити. Должно быть, все зависело от того, помнит ли она, как парнишку зовут.
Я все порывалась послать Вите подарок на праздник, ну, хоть сорочку сшить, чтоб не тратился на такие вещи, но так и не послала, я была почти уверена, что он не сумеет принять подарок просто как подарок, а только — как напоминание о его неустроенности… Нет, нет, не то слово — он не был неустроенным, он умел работать, любил трудиться, и должна была найтись девушка, быть может похожая на Иру Дембицкую, пусть уж встретилась бы такая же славная, — неустроенности не было, и все-таки не знаю, как бы он принял этот подарок. Может, я и плохо сделала, что не послала. Во Львове Витя больше не показывался. Звал моего сына: приезжай ко мне на каникулы, двинем в мое село, там яблоки такие большие, — и сыну хотелось ехать, но разве сделаешь все, что хочется? Он поехал со мной к морю, целый месяц скучал, не было охоты ни плавать, ни вылеживаться на солнце, и я подумала — следовало все-таки отпустить его туда, на Винничину, где яблоки большие, только ведь — горло, вечные простуды зимой, без моря не обойтись, а уже десятый класс, как бы снова не улегся с ангиной. Когда хочешь оправдаться перед самою собой, всегда найдешь нужные доводы. Можно выстроить такую неотразимую цепь доказательств, что даже в собственных глазах будешь выглядеть порядочным человеком. Вот только совесть — так сентиментальна, так болтлива и докучлива, все-то она помнит, и всегда ей не хватает доброты.
Когда рождается у ребенка чувство ответственности? Напрасно говорят, что детство — беззаботно. Беззаботность возможна лишь до той минуты, пока не родится сознание ответственности за собственный поступок и его последствия. Вероятно, у всех это происходит по-разному, у каждого иначе. Один рождается с этим чувством, другого понуждают к этому обстоятельства, а иному удается до самой смерти не узнать, что это такое — ответственность за собственные поступки. Можно ли этому научить? Так же, как научить читать и писать? И можно ли научить доброте, мужеству или научить чувствовать и понимать искусство? Не знаю. Пробую. Пытаюсь. Смешно руководствоваться во всем примером того, как воспитываешь собственного сына, а все же, как говорится, познай самого себя и так же воспитай собственного потомка…
Однажды я указала сыну на его двоюродную сестренку: посмотри, как она охотно контактирует с людьми, как мужественна в каждом поступке, действует, даже не размышляя, и сколько в ней непосредственности, а ты вот… Сын посмотрел на меня моим собственным взглядом, чуть грустно, чуть недоверчиво, исподлобья: «Мама, ты столько лет делала все, чтобы я был не другим, а именно таким, какой я есть, а теперь словно укоряешь меня, что все сложилось по-твоему».
Это правда. Я прилагала много усилий, чтобы у него были те черты характера, какие есть. Но никто из нас никогда не спрашивает самого себя: есть ли у тебя право навязывать ребенку свои мысли, свои привычки, свои взгляды, свой образ жизни? Так ли уж они совершенны? Парадокс — стараемся уберечь ребенка от повторения наших ошибок, поучаем, памятуя собственный опыт: вот это хорошо, а вот это — отвратительно, и в то же время передаем в наследство эти же ошибки. Я сказала сыну: прочитай книжку, очень интересная, и автор — умница. Сын спросил: а откуда ты знаешь, тебе тоже кто-то сказал или ты сама? Ему тогда было семь лет. Он спрашивал: откуда люди знают, что это хорошо, а это плохо? Кто им сказал? Я хочу сам…
Сам? А если ему не растолковать, что врать — дурно и недостойно человека, он будет знать сам?
Среди тех приятелей, что приходили к моему мальчику, один очень отличался от остальных. Рослый, хорошенький, с тонкими чертами лица и с сознанием, что его внешность — надежный помощник, он не нуждался ни в защите, ни в помощи или поддержке. Он прекрасно играл на аккордеоне и хотел после восьмого класса идти в музыкальное училище. Парень полагал, что два таких козыря, как музыкальные способности и привлекательная внешность, решат проблему поступления, и больше ничего не надо ни знать, ни делать, ни учить. И, однако, ошибся. В училище его не приняли, — как оказалось, кроме наличных козырей, надо было грамотно написать диктант, а он не больно-то заботился о грамматике. Рухнула мечта, сломало и парнишку: он решил учиться… на сапожника, хотя никак не мог объяснить, почему выбрал для себя именно эту профессию. Все это можно бы понять, не будь у него музыкальных способностей, таланта, которым одарила его природа. Шить сапоги — отличное ремесло, было бы желание, но если мальчишка мечтает стать музыкантом, а идет в сапожники — в такой перемене есть что-то странное, почти загадочное. Как можно наступить на горло собственной мечте? Или, спрашивала я, у тебя ее и не было? Так ведь нет — была, и вдруг — в сапожники.