— Музыкант — это лишь исполнитель, воспроизведение чужих идей не так уж и увлекательно. — Мне в этом его ответе слышится легкая ирония: мол, спрашиваете, ну и даю пристойный ответ. — Воспроизводить чужие чувства и мысли — этого для меня слишком мало, я не собираюсь больше поступать в училище, композитором мне не стать, а коли так, не все ли равно — кем? Сапожником — разве плохо? Бы же говорили, что все профессии…
Юный бессовестный демагог. Научился подставлять, подменять понятия и загоняет в угол взрослого человека, пользуясь нашими же логическими штампами: ничего, сынок, не удалось одно — что ж, займись другим, ведь всякая профессия… Это, конечно, так, — всякая профессия, но ведь мечта! А парнишка очень практично высчитал, что выбранная им работа, не имевшая ни малейшего отношения к мечте, даст ему хороший заработок, люди будут уважать его не меньше, чем любители музыки уважают музыканта, и если он научится работать хорошо, лучше других (а эту цель он себе поставил), то обретет также и добрую славу, а какая разница — за что славят? А может, он прав, этот паренек? И, однако, размышляю я, почему ж я так легко признаю его правоту? Потому что это чужой сын? Не мой, своему я бы не дозволила так легко и просто отказаться от жизненной цели. Тот, кто предает свою мечту, способен предать и дружбу, и долг, и любовь.
Что же толкнуло его так поступить? Слабость характера? Или что-то другое? И родители допустили это, позволили? Или они вообще не хотели, чтобы сын стал музыкантом? Не знаю, я так и не поняла до конца этого симпатичного веселого парнишку, дружившего с моим сыном.
Каждый из друзей, конечно, по-своему влиял на моего отпрыска, не могла же я заслонить его от посторонних влияний, да я и не делала этого, по правде говоря, хотя порой хотелось, очень хотелось. Но как бы он потом, воспитанный в такой изоляции, с признаками только моего влияния, — как бы он потом встретился с миром, и как бы мир принял его такого? Я переступала через свой узколобый материнский эгоизм, через недальновидное собственническое чувство, убеждала себя: он не только твой, он принадлежит людям, ты не для себя родила его, не присваивай того, что на самом деле не только твое.
5
Как можно дальше обходить сторонкой то главное, о чем должна бы сейчас говорить. Прикидываешься, что забыла о том, другом мальчике, о котором слишком поздно подумала: а будь он мой сын? Мальчик был тебе несимпатичен, ты устала за целый день работы, промокла под дождем, потому что не взяла зонтик, размышляла о восьмом чуде, которое Иванко Ткач пообещал показать Сусанне, а также о том, зачтут ли твоему сыну лабораторную работу по химии, и о двух строчках из сонета Микеланджело («В минувших днях ни одного не вижу такого, чтоб он мне принадлежал»), и о том, что учителям не хватает времени читать сонеты Микеланджело; но ты-то сама — достаточно начитанная, тактичная, с приятными манерами учительница, — ты-то почему не сумела найти в себе доброты, не прислушалась душой к этому мальчику, Юрку Березюку? Я, твоя говорливая совесть, от которой ты пытаешься отмахнуться, хоть это по разным причинам и не удается тебе, хотела бы показать тебе нечто более ценное, чем размышления, которыми ты занята, готовя завтрак и обед, а также (и это, разумеется, очень мешает тебе) при чтении, при разговорах с людьми, и в час, когда готовишься к урокам в своей маленькой группе продленного дня, — одним словом, занята всегда, на протяжении всей своей жизни. Даже в пору влюбленности ты думала, взвешивала, анализировала, преуменьшая, таким образом, радость, которую может дать бездумное наслаждение любовью.
Ты прекрасно понимаешь: на тебе тоже лежит часть ответственности за поступки Юрка Березюка, потому что и ты решила не снимать его с учета в детской комнате, потому что и ты оставила за ним право быть на подозрении, а следовательно, право на дурной поступок. Ты же не поверила ни ему, ни его матери, тебе недостало доброты, времени, внимания и хоть малейшего осознания собственной роли в человеческой судьбе.