Плоды твоих раздумий — это сушеные фрукты, в них нет сока зрелости и своевременности. Всё — с небольшим опозданием, всё тогда, когда и радоваться смешно; может, потому ты и не умеешь смеяться взахлеб, громко, и дело тут не в хорошем воспитании, не в такте или сдержанности, а в том, что ты привыкла думать, прежде чем рассмеяться.
6
Не знаю, почему, но мне и в детстве больше всего запоминались дни летних каникул, путешествия, перемена мест и человеческих лиц. Конечно, это можно объяснить тем, что в течение года не происходило каких-либо чрезвычайных событий, была школа, уроки, книги, занятия музыкой, товарищи, наивные попытки писать стихи, всевозможные детские хлопоты и заботы; жизнь шла ровно, спокойно, без всплесков и взрывов, день нынешний напоминал вчерашний, и, может быть, в этом была виновата я сама — не умела находить в буднях яркое, все было просто приятным, доброжелательным, в мягких тонах. Зато лето вспыхивало ярким пламенем, дарило неожиданности, необычайные открытия и такую радость, что потом я долго привыкала к однообразию школьных обязанностей и домашних дел.
Мы ездили не на край света, это были не бог знает какие странствия. Но даже когда мы выбирались совсем недалеко, ну хоть за несколько десятков километров от Львова, то и там впечатлений было столько, что их хватало для долгих пересказов и захлебывающихся восторженных пассажей, а позднее, когда я стала старше и мне открылась глубокая суть таких выездов, в памяти без малейших усилий вставало все со всеми подробностями, с такой четкостью и точностью, как бывает, когда берешь в руки книгу, начинаешь читать и с первых же строк видишь, что уже читал ее когда-то в детстве, каждая строка знакома и в то же время каждая строка — новая, потому что ты читаешь все это иначе, не так, как в первый раз.
Было одно место, куда мы ездили в летнюю пору много раз. Вообще мы не очень разнообразили географию выездов, самый дальний путь был в Ялту, но чаще всего — и даже иногда в воскресные дни весной или осенью — мы приезжали в маленькое сельцо Страдче неподалеку от Львова, такое оно тогда было, милое, уютное и всякий раз такое красивое, что мы его очень любили и радовались каждой поездке туда, как может радоваться завзятый любитель приключений, отправляясь в самое дальнее путешествие.
Сто тысяч неизмеримо более прекрасных мест есть на земле. Сто тысяч доказательств этого есть у людей, побывавших там, а не в Страдче. Но мне он бесконечно мил, хотя у меня и нет доказательств, что это лучшее на свете место, тем более теперь, когда там появился песчаный карьер, когда родник иссяк и пруд почти обмелел, а высоченная песчаная гора оползла вниз, разъезженная машинами. Прежде на ее южном склоне золотистая дорога спускалась до самого пруда, и казалось, сверкающий на солнце песок притягивает к себе солнечные лучи, мы съезжали с горы по этой подвижной дорожке, загорелые до черноты, с выгоревшими волосами и ободранными локтями и коленками, песок сползал под нами, вместе с нами, следом за нами, и не понять было, то ли ты плывешь, то ли тебя несет волна песку, а чуть поодаль темнели серые высокие валуны, где можно было играть в разбойников, фотографироваться с деревянными луками, а вокруг — сочная зелень, запах чебреца, мягкие иголочки молоденьких сосен, и вдруг — алая земляника и ранний белый гриб или «бараний лоб», а внизу — пруд, вода чистая, ее не мутили, особенно в будние дни, тогда на берегу отдыхало мало народу, это только по воскресеньям приезжали машины и автобусы, из которых выходили жаждущие солнца и чистого воздуха львовяне, но и они, по правде говоря, не очень мешали и не очень мутили воду в пруду. Там росло великое множество водяных лилий, они плавали, белыми, полными влаги, чарующими звездами на длинных подводных стеблях, а зеленая мягкая и мясистая тина покрывала воду сплошь и казалась надежным островком, где можно отдохнуть…
Пройдя несколько десятков метров вдоль пруда, можно было добраться до маленькой, но звонкой запруды, поблизости тянулись крепкие деревянные мостки, а по ту сторону пруда рос густой лиственный лес, где всегда было вдоволь грибов и уютных прогалин, окруженных малиной.
Но самой удивительной для нас достопримечательностью Страдче была пещера, у которой, ясное дело, была своя история и своя легенда, похожая на сотни других легенд о пещерах, но нам тогда казавшаяся единственной и самой занимательной на свете.
Я могу с закрытыми глазами перейти — в памяти, потому что теперь все там не так, — весь бугор, на котором стояло село, и выйти на дорогу, которую дождь превращал в вязкое глинище. Из нее трудно было вытаскивать ноги, почва скользила, всасывала, вбирала тебя, труден был каждый шаг, а рядом проходили неторопливо грузные коровы, вынося на копытах пуды глины и размахивая облепленными глиной хвостами, а сверху лил отчаянный, неимоверный дождь, который потом переставал так же внезапно, как начинался, и только глина сохла долго, пока снова не становилась пощербленной сухой желтой дорогою. Я помню, где росло дерево, в котором дикие пчелы хранили свои мед, и помню родник, где набирали воду. Вода оплескивала запыленные ноги, потом высыхала, а ноги были похожи на удивительную географическую карту, оставаясь такими до тех пор, пока их не обмывали в пруду или — совсем уже вечером, — в корыте, в холодной щекочущей воде.