Когда мой сын спросил меня однажды: «Мамуся, а какая ты была, пока меня не было?» — я сразу подумала, что, увидь он меня тогда, той девчонкой с выгоревшими волосами и буйными фантазиями, которые оборачивались веселыми играми и затейливыми сказками, я понравилась бы ему.
И снова во мне оживает неосуществимое желание — быть матерью своего сына и в то же время играть с ним в его — и мои — детские игры.
Пускать вместе с третьего этажа нашего старого львовского дома бумажные самолетики и мыльные пузыри — какая это прекрасная забава, какая прелесть, когда они летят, медленно спускаясь вниз, подхваченные ветром, радужные, почти нереальные — и все-таки настоящие, очаровательные шарики! Это то, до чего нельзя прикасаться руками. То, во что надо верить, если хочешь, чтобы оно существовало.
Ехать вместе в поезде, высовывать голову из окна, чтобы ветер трепал волосы, чтобы все перед глазами мелькало и встречный поезд кричал на переезде непонятное, чтобы не говорить: «Сынок, послушай, отойди от окна, простудишься», или еще что-нибудь такое же нудное, ненужное, пустое.
Обдирать клей с вишни или сливы, сходить с теплохода на крымскую землю, видеть впервые — вместе и впервые, чтобы для меня это не было знакомым, известным, чтобы не ощущать скуки, пресыщенности впечатлениями, — вместе и впервые видеть Большой Крымский каньон, и чтобы старый пес, который с каждой базы отправляется с туристами в поход и с какого-то ему одному известного места, возвращается обратно, — чтобы этот старый пес лизал руки, благодаря за кусочек мяса, которое сын не съел сам.
Лежать на траве, закинув руки под голову, и чтоб над тобой на стебле висел муравей, большой, больше неба, ведь когда перед глазами раскачивается муравей, он непременно больше неба. Заблудиться в карпатском лесу, угодить в туман, познакомиться с двумя братьями, которые сызмальства жили в горах, потом один стал егерем, а другой машинистом, и когда они встречались, егерь признавался, что ему хочется быть машинистом и объездить весь свет, а машинист уверял, что его больше всего тянет стать егерем и ходить по горам, где он знает все с детства, — слушать их и смеяться вместе с ними, когда они разлучаются и каждый с радостью берется за ту работу, которая им досталась и которую они любят.
А все-таки какой я была, когда у меня еще не было сына? Другой? Лучше? Хуже? Конечно, я многое изменила в себе ради него, но ведь я — это я, и сколько бы я ни ломала себя, сколько бы ни пыталась создать из себя то, что считаю нужным и достойным, чтобы показать сыну, я все равно остаюсь тою, что была…
Нет, нет, я вовсе не хотела бы подарить сыну одну лишь беззаботность лета, но я все же хочу подарить ее ему. Из того, чем я обладаю, это, пожалуй, самое прекрасное, самое хорошее, доброе, и я отдала бы это сыну, лишь бы он принял, лишь бы только мог почувствовать и понять.
А то ведь у него с в о е лето, и как бы я ни хотела очутиться там, как бы я ни сопутствовала сыну, я все равно больше в своем лете, в том, где сына со мной не было.
Страдче мне тоже хочется подарить ему, взять в горсть вместе с прудом, золотой песчаной дорогой, соснами и шишками, с запрудой и синим небом, с родником и дикими пчелами, с медом и солнцем — вот так, вместе все и подарить: мое лето, мое Страдче; я не о том, что все это должно с ним повториться, это невозможно и этого не нужно, теперь там совсем другие места, но я хочу, чтоб у него было и мое лето.
Самое удивительное, что он, не рассуждая и не называя это подарком, дарит мне все свое. Дарит щедро и весело, словно он величайший в мире богач и ему ничего не жалко, и не потому, что взамен появится что-то другое, а просто не жалко, и все.
Слушай эту музыку, мама, смотри, какой веселый слепой дождик, какая радуга, мама, какой лес, какой город, какой ветер… Какая книга, какие стихи, мама, какой человек, мама, присмотрись, какой человек!