Я жду его вечером, за окном темень, на нашей маленькой уютной улице, где люди не ходят, а лишь прохаживаются, гуляют, уже погасли матовые фонари и только в ветвях, влажных от дождя, заплутались последние отблески, но и они гаснут, и часы честно отсчитывают минуты, а могли бы ведь и приврать малость, я бы не так тревожилась, вон за стеной соседи — любители телепередач — давно выключили телевизор, в доме напротив тоже погас свет, а я настороженно выжидаю, когда отзовутся на деревянной лестнице торопливые веселые шаги сына. Он входит, чуть виновато приподняв плечи, словно хочет так спрятаться от меня, но глаза у него вовсе не виноватые, а лукавые, блестят, на берете — капельки влаги. «Я пришел, мама, ох какая ты, ну чего ты нервничаешь, мы ходили в кино…».
Мы играли в футбол, мы смотрели фильм, мы учили уроки, мы слушали музыку, мы готовились к экзаменам, мы… мы… мы… Это не я и он, это — они. Он и его сверстники.
Пока их объединяла игра, школа, ученье, но еще немного — и появятся другие связи и отношения, другие взаимозависимости, другое значение этого «мы».
Я и он — это тоже «мы», но здесь какая-то почти неуловимая обособленность, это несколько не то «мы», какое я привыкла слышать, когда он рассказывает о друзьях.
— Мы едем завтра в Карпаты, мама, в Славск…
У него неделя зимних каникул, первые студенческие каникулы, мне, по правде говоря, пришла одна идея; чтобы мы вместе… Но об этом нет смысла и говорить, я не хочу и намекать ему о своей идее, а то он еще, чего доброго, откажется ради нее — то есть ради меня — от поездки в Карпаты, и нам обоим будет не так уж весело и приятно воплощать эту идею в жизнь. Так что я молчу и с фальшивой улыбкой киваю головой: конечно, это прекрасно, поезжай в Карпаты, в Славске отлично, вот только… Чего вы, собственно, туда едете, такая погода, там тоже нет снега, еще и на два дня, где же вы будете ночевать? И кто едет, я их знаю?
На все вопросы я получаю ответ, какого заслуживаю: ой, мама, скажи сразу — ты не хочешь, чтобы я ехал?
Приготовляюсь ждать два дня. Саней напрокат они не достали. Лыжи брать не хотят, потому что там и впрямь нет снега, зима — не зима, а какая-то нудота, чуть-чуть сыпануло белого, а все остальное время — противный, хуже осеннего, дождик, туман, слякоть и ветер. Они — это студенты из его группы, двое парней и две девушки, гм, что ж, я приготовляюсь ждать два дня… И вдруг в тот нее вечер шаги на лестнице, он звонит в дверь, как когда-то в детстве, — сто звонков подряд и один длиннющий, как на пожар; я бегу отворять, а он стоит такой счастливый, словно взял приз на Олимпийских играх, держит руку за спиной, — конечно, как всегда, сюрприз: ох, какой там Славск, чудовищная грязища, сборная горнолыжников сидит на базе, предполагались соревнования, всесоюзные и даже международные, но к лыжам никто не прикоснулся, уже съели все запасы продуктов, всё выпили, обо всем переговорили, а снегу нет, смех, да и только! Они впятером попробовали подняться на Тростян, но там такая грязь, такая дорога, что хоть плачь, — до половины добрались, а дальше — ни шагу. «А вот это тебе, мама, на, держи!» — и дает мне зеленую еловую ветку с большими шишками, такими душистыми к свежими, живыми, я просто не знаю, что делать от радости, ведь он уже дома, он привез мне ветку с шишками, которые пахнут Славском, Тростяном и даже снегом, которого там не было…
Я зашла по делу к своей старой знакомой, посидели часок за чаем. Новая квартира, новая мебель, кое-что модерновое, а кое-что, как и полагается, из коллекционерских удач, антиквариат (мне в таких случаях сразу вспоминается чеховская «Попрыгунья», там такое чудесное описание меблировки — хоть бери и переноси в любое современное произведение, такой уж интерьер, что любая мещаночка помрет от зависти). Чай пили из чашек от польского сервиза, изнутри позолота, знакомая рассказывала мне о своем сыне, сетовала — больно стал упрям, настоит на своем, и ни в чем не переубедишь, хоть три дня уговаривай, однако в этих сетованиях слышалась нотка гордости: дескать, такой уж самостоятельный парень, а ведь только в десятом классе, и такой ловкий, что хочешь раздобудет, хоть бы пришлось весь город обежать, а уж достанет, раз приглянулось. Недавно достал японский магнитофон, а теперь понадобились американские джинсы, а матери на день рождения нашел вот этот старинный канделябр, — видите, какое чудо. Я не спрашивала, где он взял деньги на такой дорогой подарок и где возьмет на покупку американских джинсов. А знакомая словно бы мимоходом, между информацией о джинсах и канделябре, рассказала о споре сына с преподавательницей иностранного языка, которая, видите ли, требует, чтобы он учил слова, а кроме того — сказала она мне, — понимаете, у него девочка, такое маленькое симпатичное существо. Взрослые мужчины говорят, что в ней есть то самое женское, Евино, перед которым ни один не может устоять, но я бы не сказала, что там что-то уж совсем необычное, просто милая девочка, и, понимаете, — втолковывала она мне, — попал парень впросак, он ведь при всем том еще так наивен, ребячлив, очень славный мальчик, хоть и упрям, — словом, что-то у них там было… понимаете, одним словом… девчонка рассказала матери, та, сама не своя, прибежала сюда, ко мне, понятно, она теперь надеется, что они поженятся, — несколько странные взгляды для современного человека, но я понимаю, — объясняла мне знакомая, — все-таки мать, и у нее дочка, я тоже боялась бы, — и, знаете, мой малый говорит мне: какие глупости, не я, так кто-нибудь другой, не женюсь я, тоже другой найдется… Вполне логично… Мать волнуется, а что я могу ей обещать? Принимаю девчонку дома, как родную, хожу с ней в театр, а она своей матери отвечает только одно: я его люблю, и все, — так что ж я могу посоветовать в этой ситуации?