Снимали с учета, только если поведение было отличное, без малейшего упрека, если становилось очевидно, что человек осознал свою вину и окончательно исправился. Поведение Юрка нельзя было назвать отличным, раскаяния он тоже вроде бы не выказывал, доверять ему не могли и с учета не сняли. Тавро въелось так глубоко, что избавиться от него теперь не было никакой возможности. Юрко принял новый удар как указание на дальнейшее. Что ж, сорванец так сорванец. Не верят, ну и пусть не верят. По крайней мере, все стало ясно, выбирать больше не надо было, выбрали за него, и это было намного проще, чем думать, мучиться и колебаться.
Настроение и печаль матери для него уже почти ничего не значили. Достаточно было тогда, сначала, обойтись с ним ласковее, и мальчик, может быть, хоть как-нибудь попытался бы оправдаться, что-то бы объяснил, но мать отдаляла его от себя строгостью и недоверием, а теперь ему стало все равно, плачет мама или как-то иначе принимает случившееся… Будь что будет. Не сняли с учета, значит, им так надо. Им надо, чтобы он был безобразником. Или они еще хотят его проверить, еще что-то выяснить для себя? Ну и пусть выясняют. Он для себя все решил. Наконец. Даже легче стало.
— …Эй вы, глупые гусыни, куда идете? — крикнул Юрко. Крикнул почти с отчаянием, как в холодную воду с высокого берега прыгнул. Девчонки были чуть постарше, у него никогда не было с ними никаких разговоров, даже здоровался с ними не всегда, и не от невоспитанности, а потому что стеснялся лишний раз заговорить с девочкой. И вот крикнул. Грубовато и с надеждой на то, что все это ничем дурным не кончится. Но, согласно выбранной им для себя роли, все должно было идти именно так: крик, невежливость и отчаянность. Будь что будет.
— Не откликайся. — Ира пожала плечами, — Он уже плел мне тут разные глупости. Говорил, что может киоск ограбить или пойти ночью на Высокий Замок. Ненормальный какой-то. Не обращай внимания.
Юля и не обращала внимания. Даже засмеялась, хотя не так уж приятно, когда мальчонка младше обзовет тебя «глупой гусыней».
— Догоним? — звала Юрка роль. И он, не дожидаясь согласия товарища, побежал вслед за девочками.
Дальше события развертывались стремительно. Все произошло на протяжении каких-нибудь пяти минут. Юрко, чуть запыхавшись, стоял перед девочками, не давая им пройти. Могло бы показаться, что они просто балуются: мальчик растопырил руки, и две девочки пытаются преодолеть эту преграду на своем пути. Юля сперва даже продолжала улыбаться, но лицо Юрка выражало такую яростную, непонятную злость, что девочка вдруг испугалась и, круто повернувшись, кинулась бежать в противоположную сторону, не разбирая дороги.
— Юля, Юля! — крикнула подруга, но та не оглянулась.
Юрко побежал за ней. Ее плащик расстегнулся, чуть сдвинулся с плеч, и завиднелся белый воротничок на голубом платье, которое так шло ей.
Дети бежали через сквер, девочка — впереди, следом, в нескольких десятках метров, — мальчишка, и постороннему снова могло бы показаться, что это игра. Юрко почти догнал девочку. Зачем ему понадобилась эта погоня, он и сам не понимал. Все произошло так внезапно, она испугалась и побежала, а его словно что-то толкнуло и заставило догонять. И тут, почти догнав, он споткнулся на бегу, упал, очень больно ударился о камень, встал, превозмогая боль, а Юля за это время успела скрыться у него из глаз, он озирался и не видел ее, а в нем уже росла обида и злость на то, что он так позорно упал, зацепившись о какой-то камень, злость за разодранную на колене штанину, за разбитую и окровавленную ногу. Через мгновение он снова заметил девочку за деревьями и сразу кинулся за нею, теперь не просто так — появилась конкретная причина злости и неодолимое желание наказать кого-нибудь за то, что с ним произошло. Дальше он бежал уже совсем разъяренный, готовый на что угодно, и когда наконец увидел рядом с собой коричневый плащик и растрепанные от бега волосы, рывком схватил девочку за руку и дернул к себе.