Однажды я снисходительно улыбнулась, когда знакомый парнишка рассказал, как «выменял» свою приятельницу на билет в Дом архитектора. Вечера в Доме архитектора давно уже пользуются успехом, и, мне кажется, в этом успехе больше моды и снобизма, чем подлинного интереса. Но как бы там ни было, на этот раз билет на вечер в Дом архитектора пошел по очень высокой цене. Дело было так:
— Какая у тебя симпатичная девушка! — сказал во время веселого застолья сосед моему знакомому парнишке.
Тот засмеялся:
— Если она тебе нравится, могу уступить. Мне как раз пришла пора поискать другую.
Разговор происходил за столом, парни подвыпили, и обоим такой обмен репликами показался милой шуткой.
— Вот так прямо и отдашь? — спросил один.
— Ну, хорошо бы обменять на что-нибудь! — смеясь ответил другой.
— Есть билет в Дом архитектора. Подойдет?
— Спрашиваешь! Получай даму вместе с шубой и шляпной.
Взяв билет, парнишка тихонько (как говорят, в английской манере) ушел, а второй стал ухаживать за девушкой, осыпая ее комплиментами и убеждая, что приятель совсем ее не стоит, — в конце концов, он ведь и сам убедился в этом, хотя все же, видно, не сказал девушке, каким путем обрел право на ухаживание.
И я только улыбнулась в ответ на этот рассказ, содержащий столько цинизма и подлости, я даже объяснить этого не смогла парнишке. Махнула рукой — все равно безнадежно, не вылечишь, — а вот до сих пор стыдно, как вспомню свою снисходительность. Она — из серии той доброты, которой я боюсь и не хочу к себе подпускать и которая, однако, подчас берет верх над всеми другими качествами, над честностью и здравым смыслом.
Но я понимаю — моя лукавая совесть вынуждает меня различать эту доброту и ту, другую, которую она называет разумной. Спасительной, можно сказать, добротой. Большой и настоящей. Совесть укоряет меня в том, что мне этой истинной доброты недостает, и я скверно чувствую себя от этих укоров, потому что — откуда ж мне знать, обладаю ли я этой подлинной добротой от природы или у меня доброта другая, возникающая лишь из понимания разницы между добром и злом и необходимости преобладания добра в тебе самой и в мире…
Я созываю свою группу ребятишек и тихо, как по секрету, говорю им:
— Завтра воскресенье, есть свободное время, пойдем поищем весну, конечно, если вы хотите.
Искать весну? Мне самой это пришло в голову только что, когда я смотрела в окно (они старательно решали задачу по математике; честное слово, я имела право посмотреть в окно) и увидела синее небо, такое синее, какое бывает только весною. Через миг оно чуть затуманилось, поблекло, стало сероватым, даже облачным, но я все же поймала этот миг развеснения, просветления и надежд.
Дети согласились, бурно выразив свою радость, точно я пообещала им что-то и в самом деле сказочное и необыкновенное.
А искать весну в городе немного трудней, чем в поле, в лесу или в горах. В город весна приходит осторожнее, медленнее, тихонько ощупывает простывшие стены и тут же испуганно отдергивает ладонь и отступает, а кучи темного, загрязненного снега остаются зябнуть во дворах, под деревьями, под ржавыми трубами и на зеленых крышах. У стен все еще мрачное настроение, им надоела неопределенность, ожидание, хочется уже настоящего тепла и надежного солнца, чтобы выпрямиться, разогреть старые кости, двинуть еще могучими плечами, чтобы улицы расступились, стали бы и впрямь шире, а люди чтоб не держались больше у стен от страха поскользнуться или попасть под фонтан грязных брызг из-под автомобильных колес.
На каждом углу подснежники, храбрые первые цветы, белые как снег или синие как весеннее небо — другой окраски первые цветы не признают, но еще боязно, что они вот-вот исчезнут или их заберут, и кто знает, где их нарвали, откуда привезли в город, — может, издалека, а стало быть, и весна еще далеко, а вот найти бы цветок где-нибудь здесь, чтобы он из-под руки, из-под твоей ладошки глянул на мир, на солнце.
Весна приходит в город очень осторожно, и все же мы отправились искать ее. Тротуары подсыхают, словно становятся чище и дышат — это тоже весенняя примета в городе. Старую, подгнившую листву сгребают в парках в большие кучи и жгут — влажный едкий дым низко стелется над черными дорожками парка, а утром нависает туманом над маленькими припарковыми уличками, и первые, самые смелые лучи солнца простреливают этот туман. Воробьи прыгают весело, уже не нахохленные, не круглые как мячики, перышки словно расправились, гладкие, ровные, — можно подумать, что воробьи побывали в своей птичьей парикмахерской. «Правда, это весна? — спрашивают меня дети. — Зимой воробьи не такие, теперь они задорные, воюют между собой с радостью и азартом, им словно доставляет удовольствие чирикать как можно громче».