Весной с тобой всегда творится что-то странное, рождаются внутреннее беспокойство и тревога, ты ждешь, когда зацветет дерево в саду, за стеной твоего дома, высоченное дерево, вровень с трехэтажными зданиями, кажется даже, что у них общий фундамент (или общий корень), и дом тоже должен бы расти, а дерево не имеет права высохнуть и его нельзя срубить, оно должно зацвести, обязательно должно зацвести и в этом году, тут действует то же волшебство, это доказательство той же непрерывности, о которой твердит тебе твоя неумолкающая совесть, ты хочешь еще раз увидеть, как цветет дерево, еще раз посмотреть на это нежное чудо, называемое деревом в цвету, и тебе больно при взгляде на обрубленные весной сучья черных деревьев, нужно так много времени, чтобы зажили их болячки, выросли бы новые побеги и прикрыли места, где обрублено и пока белеет, как человеческое тело. Ведь правда больно тебе на это смотреть?
Так неужели тебе не больно от горя той матери, которой приходится не спускать и в то же время прощать своему сыну за брошенный в девочку камень? Даже если он больше ничего такого не сделает, она все равно будет помнить этот камень дольше, чем сам ее сын, чья рука подняла и кинула его в человека. Ведь даже виновного в чем-нибудь не карают камнем, да еще в спину, а тут видишь… — так что и ты помучайся, ощути эту боль, ведь и от тебя зависит, что кому-нибудь может прийти охота швырнуть камень в спину без всяких причин либо по причине, порожденной в известной мере и твоим поведением.
Твой сын записывает в дневник или просто в попавшуюся под руку тетрадку какие-то свои мысли, какие-то фразы, которые сперва непонятны тебе, а потом их суть вдруг раскрывают его поступки. В его тетрадях по математике и по географии всегда полно этих фраз, как у других ребят бывает полно рисунков — лиц, самолетов, пароходов.
Ты пока что не делаешь никаких выводов из этой его привычки, но когда он говорит тебе: прочитай, — робко и с надеждой на открытие заглядываешь в написанное, потому что хочешь знать о нем больше, чем он готов тебе сказать.
Но ты никому на свете не решилась бы пересказать прочитанное, как не стала бы пересказывать письмо, адресованное только тебе.
А вот теперь тебя тревожит, о чем они могут говорить, что они поверяют друг другу и насколько больше сын доверяет своим товарищам, чем тебе? И почему это так, почему так происходит, почему, ведь и он, и чей-то еще сын знают, что именно ты, мать, — самый лучший его друг, а вот все же не всегда, не совсем. Причина — разница в возрасте, а именно в том, что в какой-то момент ты перестаешь различать, где кончается доверие, а где начинается суверенность стремлений, в которые не надо вмешиваться, и касаешься того, что задевать нельзя, либо становишься рутинером, надоедливым ментором, в сотый раз повторяешь сказанное прежде, и он только вежливо слушает, поскольку обучен не прерывать старших…
Так о чем же они сейчас беседуют? Знаешь, а ведь они не обязаны исповедоваться перед тобой, ты же не расскажешь им о Юрке Березюке, так чего ж ты требуешь от них большего, чем можешь дать сама? Вы уже почти равны, они уже не детишки, хотя все еще дети, а ты всегда чувствуешь — детям не все можно и нужно, а они со своей стороны тоже знают: взрослым не все и не всегда нужно и можно рассказывать. Они хотят посоветоваться между собой, оставь их в покое, тебе остается лишь догадываться, о чем они говорят. Да где уж догадаться!
10
Совесть предостерегает от морализирования, но разве она сама не скучнейший на свете моралист? И ведь приходится выслушивать, от нее не отойдешь ни на шаг, она при тебе, хоть бы ты и не слушала ее голосочка.
О чем она мне говорит, я уже знаю, а вот о чем — дети? Сейчас все-таки пойду к ним, ведь им уже и в самом деле пора спать, и пусть не прикидываются взрослыми.
Нет настроения для юмора. Нет настроения.
Не могу присутствовать при их разговорах.
Зато могу припомнить листочки бумаги, которые давал мне сын. Интересно, а есть ли связь между их разговором и его размышлениями? А может быть, это святотатство — снова пересказывать себе его мысли?
«…Впервые я побывал здесь, когда мой отец защищал кандидатскую. Каждый камень, каждый узор на стене, простой, замечательный орнамент и мастерски расписанный потолок, деревянная парта, медная ручка двери — все таило загадку, хотя и было совсем простым.
Я шел по лестнице, уверенный, что по этим ступенькам шагал не один мудрец. Я был маленьким мальчиком и не знал, что дураков много и что они тоже поднимаются вверх по ступенькам. Сидя на стуле перед входом в аудиторию, я чувствовал, как руки у меня вспотели, как неудобно сидеть — а стоять тут неловко, — как оттягивает карман брошюрка с формулами. Я не собирался списывать, надеялся только на себя, на свою голову и шариковую ручку. Но надеялся все же, что кто-нибудь может и подсказать. Может же кто-нибудь помочь? Или все только сам?