— Впали в детство, — засмеялся Борис. — Представляю себе Евгена с его профессорским видом и очками на санках. Он, верно, и тогда размышлял об интегралах.
— Нет, мы о девчатах говорили, — ответил Сергий. — Он утверждал, что они все одинаковые, а я говорил — разные.
— Очень верная мысль, надо запатентовать.
— Ну, молодцы, мальчики, о погоде поговорили, о девчатах тоже, теперь несколько слов о новых фильмах, и я уже буду знать, что вы интеллектуально оглохли. — Валя вздохнула и принялась жевать бутерброд.
— А ты что, хочешь, чтобы мы снова о том…
— Хочу. Я хочу знать, что с ним теперь будет, как у него теперь пойдет, у того малыша, и хочу знать, почему он это сделал. У меня есть брат, такой инфантильный мальчонка, знаете, бывают мальчишки, о которых сразу можно сказать — мужичок растет, а этот так — ни мальчик, ни девочка, так я его к делу пристроила, спортом занимается, пока что без интереса, но есть куда время девать… Так вот, я думаю, что тот малыш не знал, куда себя деть, искал себе занятие.
— И в конце концов нашел, да такое, что знай наших, пускай и дальше продолжает, пока никто за руку не схватил.
— Ну а если б схватили? Вон Гальку Радченко хватали — и что с того? Разве не бегали к ней ребятишки уже в девятом классе? А чем кончилось? — Борис вдруг опомнился, что с ними девушка, но все же закончил, как собирался: — Сидит теперь, сынка баюкает…
— А вы еще и сплетники, мальчики, — снова сделала вывод Валя, — и что вам до того, пусть баюкает, может, это ее призвание, и хорошо, что она исполнила свой долг…
— Я думаю, она его чуть рановато исполнила. — Сергий вздохнул. — Ей только теперь минуло семнадцать, было еще время погодить…
Ребята учились в девятом классе, когда в школе заговорили об истории с Галей Радченко, обойти ее молчанием было невозможно, и говорить о ней тоже не полагалось, дети смущались и не смели глянуть друг другу в глаза, а учителя совсем не знали, как себя вести со старшеклассниками в этой ситуации. Делать вид, что ничего не случилось? Промолчать или поговорить со всеми, устроить собрание, прочитать лекцию? Вдруг вырвалось наружу то, к чему боялись прикоснуться, — вырвалась наружу их наивная взрослость, их робкие еще попытки оценить свое отношение к случившемуся, и учителям надо было найти способ одних уберечь от цинизма, других — от возможного повторения ошибки, третьих — от категорического третирования девушки, которая упрямо заверяла, что все это — только ее личное дело, и в этой ее реакции была доля истины, но больше было срыва, ошибки, позора. А позор хотелось прикрыть, и хотелось этого не только родителям, но и многим учителям, сакраментальная фраза «прогремим на весь город» звучала, даже не произнесенная вслух, и вот в этом положении десятиклассникам наконец сказали, что не такие уж они дети, но пусть не думают, что совсем взрослые, что имеют право вырваться из-под опеки. Сами видите, что из этого получается…
— Оставьте, наконец, в покое эту Галю, — попросил Борис. — Можно подумать, что больше нечего вспомнить, как будто на том в нашей школе свет клином сошелся!
Они так рвались в последние дни из школы, им так надоели дневники, учебники, напоминания о выпускных экзаменах, так обрыдли уроки и перемены, школьные коридоры и школьные доски, а всего через несколько месяцев они уже охотно вспоминали все, что относилось к школе — а помнишь? — и хоть не жалели еще о детстве, поскольку отошли от него не так уж далеко, а все же капелька грусти звенела в душе: прошло, все… Из них троих теперь только Сергий учился в институте. Борис сразу пошел на завод, а Андрий провалился на вступительных в мединституте и теперь работал санитаром в «Скорой помощи».
К большой комнате Сергия они давно уже привыкли, им было здесь уютно, потому что никто не мешал, никто не докучал контролем, как-то так вышло, что им сразу поверили, а они не ломали этого доверия. Случилось, правда, раз, еще в девятом, что появилась бутылка, ненужная бутылка, но Сергию после этой бутылки свет стал не мил, и когда перед его глазами комната вдруг сдвинулась и вроде бы стала ребром, он покачал затуманенной головой и подумал: а у ребят улица не опрокинулась, когда домой шли?
Был разговор с матерью, и было стыдно, оттого что это от них, из их дома, ребята возвращались по опрокинутой вверх тормашками улице и что их дома спросят: где ж это вы так, сыночки дорогие?
Теперь на улице кто-то играл на гитаре — там всегда собиралась по вечерам компания парней и девчат; они сидели на низенькой каменной ограде, свесив ноги, один играл на гитаре, а остальные либо разговаривали о чем-нибудь, либо подпевали в такт мелодии.