Бенгальские огни
Нет, золотце, всё не так работает. Люди боятся не смерти, а забвения. Оттого и врата в ад открывает не грех сам по себе, а его осознание… Ужас осознания бессмысленности прожитой жизни.
Бежать, бежать, бежать!
Прочь — по высокой, почти в человеческий рост, траве, днём — кислотно-зелёной, но сейчас, в ночи — пугающе ртутной. Прочь — спотыкаясь о переползающие по влажной земле змеями искорёженные стволы и жуткие, приподнятые над землёю корни. Прочь — поскальзываясь в грязи и болотной жиже, оставляя тёмные пятна на кроваво-алом кителе. Прочь от погони.
Он умён, умён… О как он умён! В дебри у Бенгальских болот верхом не сунешься — будьте добры преследовать пешком, господа!..
Будьте добры! Господа! Он рассмеялся бы, будь у него на то драгоценный воздух, пусть смех бы этот и вышел нехорошим, болезненным, безумным даже. Право слово, имей он шанс выбраться живым из этой заварушки — сам бы себя определил в Бедлам: ему в темноте показалось, будто у этих чертей-индийцев и впрямь выросли рога! Привидится же от страха, боже сохрани!
Бежать. Бежать! Он слышал, как под ногами врага трещали ветки, как по смуглым телам, облачённым в оскверняемую ими британскую форму, хлестали высокие травы и как вспугнутые до того ночные птицы вновь уносились в ночь с недовольными криками.
Бежать!..
Он не был трусом, любой из его бравого взвода подтвердил бы это не задумываясь. Но он был человеком, а всем людям свойственно бояться. Капитан говорил, голод и страх — первые чувства, что появились у древних, а значит, они и самые сильные. Капитану лучше знать. Капитан — учёный… Да и правда это. Уилл и сам знал, без всяких там.
Голод и страх. Хищники и жертвы. Вечный, первобытный бег…
Вот только хищником обычно был он, Уилл… То есть, конечно, не Уилл лично, но его Империя — а это, по сути ж, одно и то же!
Бежать, бежать, бежать!..
Корни-змеи подло бросались под ноги, заставляя то и дело оступаться. Но упасть нельзя, нельзя, нельзя! Была бы у него в руках винтовка, он бы этим дикарям!..
Уилл позволил себе остановиться, перевести дух, и тут же чуть не потерял половину головы: пуля прошла едва ли на пару дюймов правее, вонзившись в гнилой ствол. Близко, близко, как же близко! Как же не хочется умирать зря!..
«Не зря», «не зря» — с укором било по вискам. Не зря — во имя Империи!..
Дыхание безнадёжно сбилось, всё чаще заплетались ноги о проклятые корни, а звери — звуки их тяжёлых шагов, странного, въедающегося в голову наречия, запаха пота и специй, отчего-то не такого отвратного, как помнилось, — становились всё ближе.
Страшно, жутко.
Вот-вот, вот-вот! Он видел в лунном свете соцветия ярких тканей. Он слышал окрики и звериный вой.
Вот-вот!..
Очередная ветка отправила лицом в зыбкую болотистую почву. Фигуры преследователей неспеша окружали, сердце болезненно впечатывалось в рёбра…
Страшно, как же, чёрт возьми, страшно!
И всё же не зря.
— Во имя Империи… — прохрипел Уилл, тяжело перекатываясь на спину.
Лунный свет, застывший на скрюченных ветках, заключил в резную серебристую раму глубокое южное небо, очертил небрежно зловещие рогатые силуэты…
Вот же чудится! Черти, обожжённые тропическим солнцем черти! Склонились, глядят недовольно из-за застлавшей глаза пелены, головами качают… Страх отдавался горечью в горле, барабанным боем в грудной клетке, дрожью по телу. Но проходил потихоньку, уступая апатии. Зачем бояться? Он всё, что мог, сделал, винить себя не за что. А значит, он за себя покоен.
Господь всё видит. Господь воздаст.
Жуткие силуэты темнели сквозь смеженные веки, давили тяжестью присутствия, оглушали близким сбитым дыханием, но страха больше не было. Не стало вдруг и преследователей — они исчезли в ночи, не тревожа её более даже звуком шагов.
Уилл привстал и с опаской приоткрыл глаза. Зыбкость увитой корнями земли, раздражающая песня цикад, птичьи крики… И мягкая, залитая молочным туманом тьма куда ни глянь, хотя ещё минуту назад лунный свет очерчивал всё резкими контурами. Ни души.
Уилл вздохнул и с благодарностью вскинул голову к абсолютно чёрному теперь небу.
— Господь всё видит, господь воздаст, — повторил он тихо и довольно.