— Следующая станция «Октябрьское поле», — раздался мужской голос из динамика.
Плюхнувшись на сидение, натянул майку на нос. Ядреная смесь из немытого тела, мочи, испражнений разъедала даже глаза. Открытые форточки не помогали. Можно дождаться следующего поезда, но хотелось скорее уехать от места, где я в один миг чуть не потерял будущее. Появилась мысль перейти в другой вагон, но стоило лишь посмотреть, как люди там жмутся друг к дружке, и желание отпало. Потерплю запах, зато на сидении один — хоть ложись. На следующей станции никто не вошел. Когда открылись двери, люди поспешили впихнуться в другие вагоны.
— Следующая станция «Полежаевская», — донеслось из динамика.
Состав тронулся, бомж конвульсивно задергался, начал сползать с сидения. Патриотичная шапка постепенно соскальзывала, под ней обнаружились длинные и засаленные, как старая тряпка, русые волосы. Через пару минут он грохнулся в проход и затих.
Внимание притянула шапка, одиноко оставшаяся на сидении.
Зачем я пил?! Почему не видел, что покупал всего-навсего легализованный наркотик? Чем больше его употреблял, тем больше он разрушал мою жизнь и тем сильнее создавал иллюзию поддержки.
Идеальное оружие убийства нации.
Ведь и этот мужчина не родился бомжом. Кем он был? Приехал ли в Москву за лучшей жизнью или здесь родился? Есть ли у него дети, родственники? Для чего он вообще жил?
Для чего я живу?
Чтобы пить пиво, ходить на опостылевшую работу и ждать выходных, на которых нажраться, как последняя сволочь? Зачем приехал в Москву, поступил в институт? Чтобы пьянствовать? Из института выгнали. Еще немного и буду, как и этот человек, валяться где-нибудь под забором, а люди будут от меня шарахаться как от прокаженного. Это и есть мой идеал жизни?
А каков вообще мой идеал жизни?
На станции «Выхино» выскочил довольный и счастливый. Воодушевление грозило разорвать на части, как никотин хомячка. Теперь точно знал, что никогда в жизни не принимал более правильного решения, нежели час назад. И даже знал, как буду жить дальше. В первую очередь позвоню маме, скажу, чтобы выслала денег на обратный билет. Она начнет задавать вопросы, разволнуется. Ничего. Не страшно. Главное, что приеду живой и здоровый.
Прихрамывавшую в мою сторону цыганку заприметил сразу. У них взгляд наглый, будто им весь мир должен. И когда он направлен на тебя, можно не сомневаться — ты им должен. Когда подошла ближе, состроил плаксивое лицо и заблеял:
— Подайте, пожалуйста, ради Христа, на хлебушек!
Люди, проходившие мимо, с удивлением на меня посмотрели. Глаза цыганки превратились в блюдца. Она захлопала ими как одно очень умное и благородное животное.
В полупустом автобусе пахло раскаленным металлом и резиной. На апатичных лицах пассажиров застыла скука и грусть. Даже выйти в какой-то момент захотелось, чтоб не заразиться.
На углу дома остановился, посмотрел на временное пристанище, откуда вскоре придется съехать. В панельной девятиэтажке, каких по всей стране в семидесятых и восьмидесятых настроили без счета, многие окна раскрыты. Не так как в родных Шахтах — настежь, а по-московски — только форточка. Во дворе на детской площадке молодые мамаши гуляли с детьми. Одна с коляской, другая кричала на малышку, будто та проиграла на бирже миллион евро. Третья сидела в сторонке, читала, пока сын неподалеку насыпал в ведерко песок и тут же высыпал, чтобы повторить процедуру вновь. Мимо проехал таджик на велосипеде, сделанном в СССР. И где они находят такие велосипеды? Или на границе с Россией заставляют покупать этот хлам, мол, для перемещения по стране. А почему и нет?! У нас могут!
Во дворе, прямо напротив моего подъезда, стоял синий Bentley Continental. Он поблескивал на солнце краской и выглядел как бог машин, спустившийся на землю. Или как змей-искуситель, из-за которого я чуть не сделал величайшую в мире глупость. Непроизвольно остановился рядом. Заставить себя пройти мимо не смог. Впервые, смотря на свою синюю мечту, задался вопросом: «Разве ради этой груды железа я и приехал в Москву? Разве эта серийная машина, собранная обычными работягами в свою обычную смену, стоила того, чтобы тратить на обладание ею жизнь? Одну-единственную, неповторимую и драгоценную? Разве это мой идеал жизни?».
Теперь понял, почему жалел тот парень, о котором рассказывал Дима. Он тоже заглотил, как дурной карась, крючок навязанных ему чужих идеалов. Зачем мне, будучи стариком, эта машина? Чтобы показывать статус? А кому он кроме меня нужен? Разве об этом я мечтал, когда ехал в Москву?