— Никто в Рэндалле никогда раньше не терял ребенка. Кроме меня. Я единственная, — она сделала паузу. — И я единственная, кто не пошёл к миссис Кэффри.
Я взял бутылочку.
— Ну и для чего все это? А? Что… — я прочитал этикетку. — …Волчья шкура поможет тебе?
— Это не для меня, — сказала Мария. — Они для ребенка. Миссис Кэффри сказала, что ребенок будет очень слабым. Я его тоже могу потерять. Мне нужна вся помощь, которую я могу получить. Это… — она вывалила содержимое чемодана на кровать, коробочки и бутылочки посыпались друг на друга. Кое-где между ними я видел странные высохшие корни. — …это сделает ребенка сильнее, сделает его достаточно сильным, чтобы выжить, даст ему силу, даст ему волю, защитит его.
— Ты консультировалась у настоящего врача? Хотя бы узнала, что они могут с тобой сделать. Возможно, они опасны.
— Мне не нужно ни с кем консультироваться. Миссис Кэффри сказал мне, что делать, и именно это я и собираюсь делать.
Мы уставились друг на друга — реально уставились, — и оба одновременно замолчали. Я знал, что она меня не послушает; я знал, что мои протесты только сделают её ещё более упрямой.
— Хорошо, — сказал я. — Это твоё тело. Делай, что хочешь.
Когда я вышел из комнаты, в её глазах был торжествующий блеск, но, насколько я мог судить, этот спор был далек от завершения.
Две недели спустя Мария умерла.
Это произошло внезапно. Эксперты так и не смогли толком решить, что послужило причиной смерти. Но я был готов поспорить, что так называемые лекарства, которые дала ей ведьма, имели к этому какое-то отношение. Имели к этому больше, чем просто какое-то отношение. Послужили причиной смерти.
Но когда я сказал об этом врачам, они просто проигнорировали мои слова. Они даже не захотели меня слушать.
Примерно через неделю после нашей ссоры Мария не спустилась к завтраку. Дениз зашла проведать её, вернулась и сказала, что у нее грипп.
Рвота сопровождалась сильными спазмами и длилась целых три минуты. Я это точно знаю, потому что периодически смотрел на часы над её кроватью. Она перегибалась через край матраса, издавая самые ужасные звуки, которые я когда-либо слышал, и рыгала прямо на пол. Еда за несколько секунд полностью изверглась из её желудке. После этого пошла кровь. Дениз почти сразу же с криком выбежала из комнаты и вызвала скорую помощь. Бригада прибыла через восемь минут и увезла Марию в окружную больницу.
В ту ночь, после того, как пришли анализы, доктор Филберт сказал, что это всего лишь пищевое отравление.
На следующий день он сказал, что это была какая-то внезапно образовавшаяся язва.
На следующий день он сказал, что это редкое заболевание пищеварительной системы.
А ночью признался, что не знает, что это за чертовщина такая.
Не прошло и недели, как она умерла.
Что мне сказать? Как мне описать то, через что я прошёл? Как человек может объяснить потерю младшей сестры, единственной сестры? Я знал Марию всю её жизнь: я был там — у миссис Кэффри, — когда она родилась, и я был рядом с ней в больнице, когда она умерла. У меня не было других родственников — ни сестер, ни братьев, — и оба моих родителя умерли. Мария была единственным членом моей семьи. А теперь её не стало. Как я могу это описать? Как я могу выразить эти чувства словами?
Никак.
Я просто слетел с катушек.
Никогда бы не подумал, что моя реакция будет такой. Никогда не считал себя истеричным, эмоциональным типом. Я всегда думал, что смогу справиться с любой ситуацией, чтобы не случилось.
Но ведь я никогда не думал, что Мария умрет раньше меня.
И не смог справиться.
Мы похоронили её дома, в Рэндалле. Рядом с папой. Рядом с мамой. Дениз все устроила. Я и забыл, но Мария была очень популярна, и на похороны пришло много народу. Там были почти все жители города. Я знал отца ребенка в лицо и искал его, надеялся, что он появится. Но он так и не появился.
Как и миссис Кэффри.
Дениз спросила меня, должна ли быть отдельная могила для ребенка — ведь врачи проводили вскрытие, и в принципе довольно просто извлечь плод для отдельного захоронения, — но я сказал "нет". Мария уже достаточно натерпелась от рук этих бездарей, и мне было невыносимо думать о том, как они разрывают её внутренности, извлекая нерожденный плод. Я сказал Дениз, чтобы она просто сделала надпись на надгробии: Мать и Дитя.
Мы не могли остаться в Рэндалле надолго и закончить все необходимые дела. Мне дали на работе всего лишь недельный отпуск. К тому же в течение этой недели я себя не перетруждал, особо не стремясь со всем этим побыстрее покончить. Я просто сидел на стуле на крыльце нашего старого дома — дома Марии, — думал, вспоминал, пил.