— У меня нет сердца, — грустно отмечает Таран. Весь рассказ он разглядывал свои ногти, а сейчас поднимает глаза на меня. — Это не очень-то похоже на спасение.
Таран непреклонен. Я не знаю, что он сейчас чувствует, как не пытаюсь представить себя на его месте.
— Я найду его. Обещаю. И не важно, кто конкретно посмел его забрать.
Я больше не пытаюсь контролировать гнев — в этом нет смысла, пока люди вокруг такие сволочи. Только когда Таран касается моего предплечья, я замечаю, что сжимаю светло-голубой пододеяльник с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Комментарий к 8
Где самые классные, талантливые и просто мировые человечки? У нас в клубе http://vk.com/ughnastiel хD
========== 9 ==========
Всё, что произошло в лесу, я оставляю в секрете. Мэри Маргарет и Эмма пытаются разговорить меня, задавая вопросы об успешности моей тренировки, но я лишь отмахиваюсь и говорю, что ничего толкового не вышло.
Так будет лучше для всех нас.
Кажется, они верят, но всё же те взгляды, которыми обмениваются, когда думают, что я не вижу, говорят об обратном.
Ночью я проваливаюсь в сон сразу же, как только голова касается подушки. Мне снится Киллиан. Точнее, он и Таран. Мужчина и юноша о чём-то бурно спорят, пока не прихожу я и не выпускаю стрелы им в животы. Но ни Таран, ни Киллиан не падают замертво. Они лишь смотрят на меня пустыми глазницами, открывают рты, из которых не вылетает ни звука, а затем за их спинами появляется та семья из Придейна, Руби, Мэри Маргарет, Дэвид, Белль, Эмма и Генри, и все с такими же ранами и пустыми лицами.
— Ты убила их, — собственный голос бьёт по голове, словно отбойный молоток. — Ты убила их. Убила. Убийца!
Хочется проснуться, но я словно парализована: ни открыть глаза, ни двинуться с места. Я накрываю ладонями лицо, чтобы не видеть безжизненных выражений на лицах знакомых мне людей, и всеми силами стараюсь перенести себя обратно в реальность.
Земля под ногами ходит ходуном, воздух вокруг неожиданно превращается в жидкий свинец. Мне не вдохнуть. Я убираю руки от лица, и тут же кто-то наваливается на меня со спины, прижимая к земле. Я с трудом приподнимаю голову. Что-то тёплое и липкое пачкает щёку и затекает за шиворот.
Чужая кровь.
С диким криком распахиваю глаза в реальности, в которой я лежу на полу на любезно постеленном мне мягком матрасе и простынях в цветочек. Холодно, и одежда липнет к телу, словно меня окатили целой ванной ледяной воды. Когда глаза привыкают к темноте, я различаю перед собой сидящую на корточках Эмму. Она не произносит ни слова, пока моё дыхание не приходит в норму, а затем протягивает стакан чего-то тёплого и пахнущего маслом.
Молоко.
— Мне стоит поинтересоваться, что тебе снилось? — шепотом спрашивает она.
Я залпом осушаю принесённый стакан и качаю головой.
— Лучше не надо.
— Ладно, — соглашается Эмма, но никуда не уходит, лишь смотрит на меня изучающим взглядом. — Знаешь, когда у Генри кошмары, он просит, чтобы я посидела с ним, пока он снова не заснёт.
Короткий смешок слетает с моих губ. Это глупо, ведь мне не двенадцать лет, я взрослая женщина, способная сама о себе позаботиться. Но когда я открываю рот, чтобы отказаться от этого детского предложения, вместо этого почему-то произношу:
— Как хочешь. — И откидываюсь обратно на матрас.
Одежда Эммы тихо шуршит, когда она укладывается на полу рядом со мной, подкладывая ладони под щёку, чтобы было не так твёрдо. Я чувствую её взгляд на себе, хоть и лежу на спине и сама смотрю в потолок.
— Знаешь, — начинает Эмма, — всё-таки вы с Реджиной очень похожи. — Это не то, о чём бы мне хотелось говорить, поэтому я ничего не отвечаю. — В смысле, не внешне, а внутренне. Характером, темпераментом, поведением. Я знаю, что сейчас ты не настроена на то, чтобы верить в её невиновность, но я, как мать, знаю: она бы никогда не совершила преступление против своего ребёнка.
— Сказала та, что от собственного отказалась, — вставляю я.
Эмма издаёт то ли кашель, но ли возмущённый выдох.
— Справедливо, — отвечает она. — Только вот ты не представляешь, как сильно я об этом жалею. И Реджина тоже, я уверена. Какими бы мотивами она не руководствовалась, когда отдавала тебя, сейчас она бы заплатила любую цену, чтобы изменить прошлое.
— Ты не можешь знать наверняка, что творится у неё в голове.
— Вообще-то, — Эмма ворочается, — я говорила с ней сегодня.
Я поворачиваюсь на бок, чтобы попытаться отыскать в темноте лицо Эммы. Вот она, лежит и смотрит на меня, поджав губы.
— Что?
— Лу, тебе трудно понять, потому что ты не хочешь взглянуть на всё с её стороны. Вспомни, что творилось в Сторибруке до и после того, как заклятие пало. Всё, что бы она ни делала, всё было ради Генри — её сына, пусть и неродного. Неужели, ты правда думаешь, что она бы смогла причинить боль родной дочери?
— Она Злая Королева. Причинять боль - это, вроде как, её специальность.
Эмма хмыкает.
— Так-то оно так, только вот … — начинает женщина, а затем вдруг замолкает.
Её лицо в тусклом лунном свете, падающем из окна, видно мне чёткими контурами, словно нарисовано углём. Я жду, пока она продолжит, но по вздоху и шуршанию понимаю — что бы она ни пыталась сказать, это даётся ей с невероятным трудом.
— Эмма?
— Да, я просто … В общем, это нелегко признать, но из нас двоих именно Реджина больше смахивает на образцовую мать. Посмотри на Генри, — на имени собственного сына голос Эммы становится мягче. — Он вырос прекрасным и добрым мальчиком.
Тут даже я не могу поспорить. Генри славный малый. Если считать, что Реджина наша общая мать, то в какой-то степени я рада тому, что он мой брат. Пусть и сводный.
— Может ты и права. — Я стараюсь придать голосу как можно больше безразличия, мол, это всё равно ничего не меняет.
— Ладно. Спи, Лу. Спокойной ночи, — отвечает Эмма.
— Спокойной ночи.
Перевернувшись обратно на спину, я складываю руки на животе, закрываю глаза и засыпаю спустя некоторое время.
Последнее, о чём я думаю, прежде чем провалиться в дремоту без сновидений — это Реджина и прошлое, которое у нас могло бы быть.
***
Рука замирает, не коснувшись двери, выкрашенной в белый цвет. Поджав губы, я сверлю её взглядом, пытаясь в очередной раз сопоставить все немногочисленные «за» и все бесконечные «против».
— Ну же, Миллс, — подначиваю саму себя.
Окончательно одёргиваю руку, завожу её за спину и делаю шаг назад, спускаясь на одну ступеньку. Киллиан и раньше называл меня этой фамилией, но я не обращала внимания — просто пропускала мимо ушей, как обычное прозвище, придуманное старым другом. Сейчас же, когда фамилия Реджины слетела с моих собственных губ, это кажется мне таким правильным и ужасным одновременно, что я, опешив, несколько секунд просто стою с открытым ртом, как громом поражённая.
А потом дверь передо мной вдруг открывается.
— Луиза? — брови Реджины от удивления ползут вверх. Я не успеваю поправить её, как она делает это сама и добавляет: — То есть Лу. Что ты тут делаешь?
В её голосе удивление и радость смешивается в коктейль, отражающийся лёгкой улыбкой на лице. В этой улыбке есть немного меня: то, как при этом щурятся глаза, то, как на щеках образуются вытянутые ямочки.
— Привет, — заторможено произношу я.
— Привет, — улыбнувшись ещё шире, говорит Реджина.
Она выходит на крыльцо и замирает, когда между нами остаётся полшага и ступенька. Почему раньше я не замечала, какая она красивая? Чёрное приталенное платье так хорошо подчёркивает точёную фигуру, идеально уложенные волосы ниспадают на плечи, алая помада на пухлых губах придаёт изюминку всему образу. Её внешность пышет уверенностью, силой и властью.
— Мне, наверное, не стоило приходить, — я оборачиваюсь спиной к Реджине, но не ухожу.
Жду, чтобы она сама меня остановила. Пытаюсь подобрать нужные слова в голове. Боюсь, что если уйду сейчас, то не наберусь смелости снова прийти.