— Постой, — короткий стук каблуков, и её ладонь легко ложится на моё плечо. — Прости меня.
— За что? — не оборачиваясь, спрашиваю я.
— За всё. За то, что ты не видела отца. За то, что я позволила тебя забрать. За то, что ты попала к жестоким людям. За то, что не узнала материнской любви. За то, что у тебя не было настоящего детства. — Реджина тараторит, словно в лихорадке. — Прости за то, что всю заботу, которая предназначалась тебе, я отдала Генри. Прости, что смогла так легко забыть и прости, что не пыталась найти.
Я смотрю на проезжающие машины из-под опущенных ресниц. Глаза жжёт от слёз, конкретную причину которых я не могу отыскать: боль, облегчение, разочарование, отчаяние … радость? Не ускользает от внимания и тот факт, что она говорит «позволила забрать», а не «отдала». Значит ли это то, о чём я думаю?
Не забрали ли меня насильно?
— Не надо, — я качаю головой.
— Наоборот, — возражает Реджина. — Давно пора. — Я разворачиваюсь, женщина убирает руку с моего плеча и хватает ею мою ладонь, крепко сжимая, словно я в любой момент могу убежать. — Я бы никогда … клянусь тебе …
Когда с уголка её левого глаза скатывается первая слеза, я перестаю контролировать свои. Это происходит непроизвольно, словно сам вид плачущей Реджины приносит мне дискомфорт или даже боль.
— Реджина, я …
— Что бы не говорила тебе Кора, в чём бы не пыталась убедить … Сколько бы раз не стирала твою память или мою, я всегда, — Реджина кладёт ладонь свободной руки себе на грудь, туда, где ориентировочно находится сердце, — всегда тебя любила, пусть и не подозревала об этом. И сейчас люблю. — Миссис Лукас всегда смотрела на меня с каплей раздражения, Руби с дружеской добротой, Мэри Маргарет с заботой, а Эмма с пониманием. Киллиан каждый раз смотрит на меня так, словно видит впервые. Взгляд же Реджины наполнен настоящей любовью. — Ты моя дочь, моя плоть и кровь. Ты последнее, что осталось у меня от Дэниела — твоего отца. Я готова отдать всё, лишь бы ты мне поверила — я не трогала твоего друга.
Я забыла, зачем шла сюда. Я смотрю на Реджину, вижу почти незаметное очертание собственного силуэта в её зрачках и не понимаю, чего именно хотела добиться: правды или извинений — потому что, кажется, получила и то, и другое, и даже немного больше.
В голове возникает ускользающий образ, вернувшийся вместе с воспоминаниями: то же уставшее лицо Реджины, те же глаза, в которых материнское влечение и забота перемешиваются со страхом потери.
Она и правда любила меня: с самой первой секунды моего появления на свет.
— Мама, — говорю я хрипло.
Реджина резким, но мягким движением заключает меня в крепкие объятья. Я слышу, как она сипло что-то шепчет мне за спину, и лишь когда прислушиваюсь, у меня получается разобрать слова:
— Я больше никогда тебя не отпущу. Обещаю.
***
— Мисс Миллс, — невысокий мужчина в белом халате устало смотрит на меня и кивает. За серыми тенями под глазами, помятым воротником рубашки и стойкого запаха кофе из автомата в коридоре я различаю несколько бессонных ночей, проведённых на дежурстве. - Лу.
— Доктор Вэйл, — я киваю в ответ.
Мужчина не смотрит на меня так, как смотрят другие жители Сторибрука. Он лишь хмурит брови и выпячивает челюсть, пытаясь скрыть зевоту. Наверняка то, что он не шарахается от меня, как от открытого огня, дело рук Руби, которая иногда ходит с ним выпить.
— Сегодня, я погляжу, Таран особо популярен.
— В каком смысле?
— Ваша мать … То есть, мисс мэр только что пришла. Я видел, как она шла в сторону его палаты. Не думаю, что здесь есть ещё люди, которых она могла бы навестить.
Это невозможно. Мы совсем недавно попрощались. Она бы уж точно предупредила меня, если бы собиралась к Тарану.
— Хорошо, — только и выдаю я, уже не смотря на доктора. В коридоре, где находится палата Тарана, подозрительно пусто и тихо. Или мне просто так кажется? — Извините, я пойду.
И, не дожидаясь ответа, направляюсь в нужную сторону.
Странно, что Реджина решила прийти к Тарану, если учесть тот факт, что именно её он обвиняет в собственном похищении.
Мой взгляд цепляется за нужную дверь и не отпускает до тех пор, пока я не подхожу к ней вплотную. Из небольшой щёлочки доносятся голоса, и я не спешу прерывать их диалог. Останавливаюсь так, чтобы из палаты меня не было видно, и прислушиваюсь.
Два голоса: Реджина и Таран. И если первая настойчива и немного груба, то второй явно напуган и чертовски устал.
Таран:
— Я не буду её обманывать. Вы можете убить меня, если хотите, или отправить обратно в Неверленд, но я так больше не могу.
Реджина:
— Не беспокойся. У тебя осталось лишь одно дело, которое ты должен выполнить для меня.
Таран:
— Пожалуйста …
От тона его голоса меня начинает мутить. Это уже даже не усталость — это отчаяние. Я берусь за ручку, но невидимая сила останавливает меня, и я лишь замираю, крепко сжимая холодный металл. Вдруг удастся услышать ещё что-то важное, что мне лично никто не скажет?
И словно по волшебству, Таран тут же произносит:
— Вы же её семья … Разве так можно? Разве можно жертвовать родным человеком ради … ради … ради чего вы вообще это делаете?
После короткой паузы Реджина отвечает:
— Ради волшебства.
— Что? — голос Тарана срывается.
Я в таком же непонимании, как и мой друг. Подхожу ближе — совсем близко, так, что кончиком носа касаюсь двери — и заглядываю внутрь. Обзор открывается скудный: спина Реджины, стоящей напротив кровати Тарана. Самого парня не видно, и это странно. Не представляю, в какой комок он умудрился сжаться у изголовья, чтобы полностью спрятаться за стройной Реджиной. Единственное, что различаю — это его рука, сжатая в кулак с такой силой, что мне даже отсюда отчётливо видны веточки синих выпуклых вен и побелевшая кожа на костяшках пальцев.
— За волшебство, особенно такое сильное, нужно платить, — спокойно отвечает Реджина.
Её спина ровная, словно женщина проглотила лом. Сначала я вижу лишь, как она дёргает плечами, а потом в поле моего зрения появляется деревянная шкатулка, украшенная то ли медными, то ли позолоченными металлическими вставками. Реджина зажимает её подмышкой. Кажется, это что-то действительно ценное.
— Я знаю, как вы выглядите. Можете больше не притворяться.
— О, это не ради тебя, дорогой мальчик, — волосы Реджины дрожат — видимо, женщина едва качает головой. — Это ради безопасности. Хотя, ты прав — пока в этом больше нет нужды.
Тёмный, вязкий и густой дым появляется из ниоткуда и обволакивает Реджину, начиная с головы и спускаясь вниз, к идеально начищенным чёрным туфлям. Непроизвольно отстраняюсь, но не перестаю держать хотя бы кусочек комнаты в поле зрения. И когда дым рассеивается, и передо мной снова возникает точёный силуэт, в этот раз облачённый в другую одежду, я зажимаю рот ладонью.
Рыжеватые длинные волосы. Властная и уверенная поза.
Это не Реджина. Точнее, больше не она.
Теперь перед Тараном в красной блузке и чёрной юбке-карандаш стоит Кора. Она продолжает придерживать шкатулку, но теперь вместо коротких изящных пальцев матери я вижу длинные и тронутые возрастом руки моей бабушки - той, которая говорила мне, что она единственный человек, которому можно доверять.
Неужели, всё это время я не только обвиняла не того человека, но и слушалась чужака и притворщика?
В горле словно моток колючей проволоки. Я беззвучно откашливаюсь в ладонь, смаргиваю подступившие слёзы и готовлюсь к тому, чтобы раскрыть себя и войти в палату.
— Ты знаешь, что там? — металл в голосе остался, но теперь он принадлежит Коре. Она перехватывает шкатулку, и теперь, видимо, держит её двумя руками, демонстрируя Тарану.
Снова медлю. Таран молчит. Я, обездвиженная открывшимися мне фактами, продолжаю одной рукой хвататься за дверную ручку, а другую прижимать к губам.