Оставшуюся часть ночи я тренируюсь на том, что превращаю различные вещи в комнате в совершенно другие. Это захватывает меня, как Генри сейчас захватывают комиксы. Раньше он часто приносил их в кафе, заставляя меня читать вместе с ним. Было странно, что я соглашалась.
А ещё страннее было то, что сама Реджина приводила своего сына в кафе и оставляла под моим присмотром. Словно знала, что мне можно доверять.
Словно чувствовала, что я и Генри сводные брат и сестра.
Трясу головой и, уставшая от колдовства, подхожу к окну, посмотреть на восход. Солнце уже практически добралось вершины, раскрашивая небо в такие оттенки оранжевого, от которых у меня захватывает дух. Странно, насколько оно отличается от неба над Придейном. Там оно обычно складывалось из длинных полос платиновых облаков и бархатного голубого, словно искусственно созданного, неба с редкими бледно-розовыми пятнами.
В Придейне всё было проще. Сейчас бы туда вернуться … Да вот только Тарана там больше нет.
— Мама?
Неожиданно высокий голос Генри заставляет меня подскочить на месте. Оборачиваюсь. На лице мальчика удивление смешивается с чем-то ещё … испугом?
— Сюрприз, — я развожу руками.
— Я подумал, это мама.
— Её спальня дальше по коридору.
— Знаю, ведь я вообще-то шёл проверить тебя, поэтому и удивился.
На Генри тёмно-синяя пижама в белую горизонтальную полоску. Его волосы торчат во все стороны, а челюсть кривится, сдерживая зевок. Кажется, он только встал с постели.
И сразу направился ко мне?
— У меня уже всё хорошо, — отвечаю я, мягко улыбаясь.
Генри входит в комнату, закрывает за собой дверь и направляется к кровати, которую я так и не соизволила заправить. Плюхается на смятое в комок одеяло, переворачивается на живот, подпирает кулаками подбородок и смотрит на меня, словно ждёт, что я ему что-нибудь расскажу.
— Ты уверена, что в порядке? — осторожно спрашивает он.
— Да, — слишком быстро и слишком уверенно. — Люди умирают каждый день.
И как вообще это могло слететь с моего языка?
Я улыбаюсь, а сама завожу руки за спину и шиплю себя за нежную кожу между большим и указательным пальцами, чтобы заменить физическую боль моральной. Кажется, помогает.
— Сегодня похороны, — напоминает мальчик.
Я коротко киваю и теперь впиваюсь в кожицу ногтями. Будто бы я не знаю! Будто бы только ради этого и не заставила себя собраться по частям!
— Ты пойдёшь? — спрашиваю я.
— Конечно, — отвечает Генри без напускной заботы.
Он говорит так, словно если это важно для меня — важно и для него. Странно, что у женщины с таким тёмным прошлом вырос такой светлый ребёнок. Наверное, всё дело в генах Эммы, Белоснежки и Прекрасного.
Именно поэтому сама я далеко не положительный герой.
— Тогда тебе лучше поторопиться.
Генри кивает и скатывается с кровати. Перед тем, как уйти, он подходит и крепко меня обнимает.
— Ты очень красивая, — подмечает он, отстранившись. — И очень похожа на нашу маму.
Нашу. Это слово не режет слух, но с непривычки застревает в голове ещё на какое-то время.
Когда Генри исчезает в коридоре, оставляя дверь приоткрытой, я слышу голос Реджины. Она кричит, чтобы мальчишка не забыл почистить зубы и перед тем, как надел приготовленный костюм, спустился на завтрак, чтобы его не испачкать. Слышу, как скрипят половицы, и стук каблуков, а затем Реджина осторожно приоткрывает дверь.
И замирает.
Смотрит на меня долго, да так, что мне на мгновение кажется, не поплохело ли ей. А потом она выходит, даже не заметив того, что я превратила светильник на прикроватном столике в кофемашину.
И возвращается спустя какое-то время с губной помадой в одной руке и расчёской в другой.
— Ты позволишь? — тихо, практически беззвучно спрашивает она.
Я киваю. Реджина перекладывает помаду в другую руку и хватает меня за запястье. Тянет к зеркалу. Останавливаемся, и она отдаёт мне помаду, а сама берёт расчёску и принимается гладить деревянными зубчиками мои спутанные волосы.
На каблуках она чуть выше меня ростом.
Я снимаю колпачок с помады. Она цвета спелой клубники. Раньше я ограничивалась лишь бальзамом, но и чёрных блузок и прямых юбок тоже не носила — просто сегодня такой день.
Предельно аккуратно обвожу губы, оставляя на них следы, уже напоминающие кровь, а не клубнику.
Реджина заканчивает с волосами и теперь смотрит на меня через отражение в зеркале. Уверена, это будет худший день в моей жизни, но почему-то рядом с матерью чувствую себя… легче. Словно до этого таскала на плечах огромные мешки с зерном.
А ведь было дело, таскала. Там, в Придейне. А здесь, в Сторибруке, я крашу губы яркой помадой и ем блинчики со взбитыми сливками и яблочным джемом вместо вчерашнего хлеба.
Зато там Таран был жив.
— Я обещала больше не врать тебе, и потому скажу честно: легче не станет. Никогда, — произносит Реджина.
Я поворачиваюсь к ней лицом. Она смотрит на меня так, как может смотреть только человек, когда-то переживший собственную трагедию.
Ответ приходит сам собой: отец. Точнее, Дэниел.
— Что с ним произошло? — спрашиваю я.
— С кем? — Реджина недоумевающе хмурит брови.
— С отцом.
На секунду женщина меняется в лице. От моего взгляда не ускользает, что она чуть сильнее сжимает расчёску в руках.
— Ты правда хочешь знать? — уточняет она предостерегающим тоном.
Словно новость может сделать мне ещё больнее, чем есть сейчас.
— Хочу.
— Дэниел умер, когда я только забеременела. К счастью, он знал, что у него будет ребёнок, — Реджина борется с чувствами. Уголки губ дёргаются на вымученной улыбке, а подбородок предательски дрожит. — Он был так счастлив!
От того, чтобы поджать губы, меня отделяет аккуратно выведенная на них помада.
— Как именно он умер? — не унимаюсь я.
Не знаю, почему, но мне нужно знать.
— Лу … — начинает Реджина, но я обрываю её:
— Ты обещала, — напоминаю твёрдым голосом. — Никаких секретов.
Я забираю из её рук расчёску, кидаю её на кровать вместе с помадой и беру обе ладони Реджины в свои, слегка сжимая. Это должно помочь.
— Ты права, — взгляд Реджины скользит к нашим сцепленным рукам. — Ты имеешь полное право знать, особенно после того, что случилось с, — она делает паузу, — Тараном. — И снова замолкает, словно проверяя, в порядке ли я. Едва заметно киваю, и тогда она продолжает, снова поднимая взгляд на меня: — Его убила Кора.
Тело совершенно на её слова не реагирует. Не дёргается ни одна, даже самая крохотная, мышца.
Зато внутри всё взрывается, несмотря на то, что я, в какой-то степени, догадывалась. Отец был конюхом — Кора рассказывала. Да и мать в итоге-то вышла замуж за короля. Не нужно быть гением, чтобы догадаться — Реджина не бросила бы Дэниела просто так. Лишь смерть стала единственным достойным поводом.
— Лу? — зовёт Реджина и слегка трясёт наши руки.
Оказывается, я какое-то время смотрела мимо неё, в окно. Перевожу взгляд обратно и останавливаю его на карих глазах матери, которые оттенком темнее моих.
— Да, — бросаю я, качая головой. — Спасибо, что рассказала.
Реджина слабо улыбается уголками вниз и прижимает к себе, обнимая.
Да, спасибо, что рассказала, ведь это совершенно ничего не меняет, и лишь наоборот придаёт уверенности в правильности того, что я собираюсь сделать.
Кора умрёт. Сегодня. Любой ценой.
***
Похороны как в тумане. Кто-то что-то говорит, но я не вслушиваюсь, не спуская взгляда с деревянного ящика. Мне предлагают сказать пару слов об усопшем, но я демонстрирую отказ еле заметным качанием головы и выставленной ладонью.
Больше меня никто не трогает.
Коры нет, что не удивительно. Киллиана тоже.
Да и вообще, народу среди пустынного похоронного поля на фоне лесного массива совсем немного: семейство Прекрасных, Генри, Реджина, Руби, да Белль.