— Что ты задумала? — спрашивает Эмма.
Её рука дёргается к пустой кобуре. Пистолет лежит в шаге от меня, точно там, где Эмма его выронила.
— Расслабься, Свон, — Реджина прыскает.
Я вижу, как напрягается вена на её предплечье, когда женщина ломает сердце Мэри Маргарет пополам. Если бы не спокойное лицо Реджины, я бы начала паниковать, но пока я жду, как и Эмма.
В этот момент Мэри Маргарет вдруг падает навзничь. Её голова приземляется аккурат на край кровати, из-за чего шея неестественно прогибается. Она перестаёт прижимать Дэвида к себе, и теперь её руки подобно лианам расслабленно обнимают его плечи.
— Она мертва? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло, и я откашливаюсь. — Ты убила её?
— На время, — уверенно произносит Реджина.
В её руках две половинки одного сердца. Я смотрю на них некоторое время, пока Реджина бездействует, и начинаю понимать, что именно она задумала. В подтверждение моим мыслям, Реджина резким и быстрым ударом возвращает левую половину сердца в грудную клетку Мэри Маргарет. Правая достаётся Дэвиду.
Могу поспорить, такой фокус проходит лишь с истинной любовью.
Внезапно — словно в лёгкие наконец попал воздух — Дэвид и Мэри Маргарет распахивают глаза и выпрямляются на местах.
— Ого! — первой подаёт голос Эмма.
С её губ срывается нервный смешок, но в уголках глаз я вижу блестящие слёзы радости. Дэвид же не произносит ни слова — просто берёт лицо Мэри Маргарет в ладони привстаёт на руках и нежно целует.
— Не за что, — произносит Реджина слегка дрожащим от облегчения голосом.
Как только Прекрасные размыкают поцелуй, они принимают дочь в крепкие семейные объятья. Я смотрю на них и даже мечтать не смею о том, что и у меня могло бы так быть. Вместо этого я молча изучаю Реджину. Она улыбается — совсем слабо —, а потом поворачивается ко мне, складывает руки на груди и произносит:
— А нам нужно идти.
Её взгляд в один момент становится жёстким. Я уверена — именно так выглядит и моё лицо, когда я вспоминаю о Коре.
— Вы не пойдёте одни, — произносит Дэвид, привлекая к себе внимание.
— Это не ваш бой, — отвечаю я раньше Реджины. — Ты итак чуть не погиб… Если с кем-нибудь из вас опять что-то случится, никто из нас уже не сможет помочь.
Я жду, что кто-нибудь из Прекрасных начнёт спорить со мной, но вместо этого они лишь единогласно кивают.
— Будьте осторожны, — произносит Мэри Маргарет. — Вы обе.
— Хорошо.
Реджина протягивает мне руку, и я принимаю её. Ладонь у женщины мягкая, без единого изъяна или крохотной мозоли. Второй рукой я поправляю колчан, висящий за спиной. Лук подбираю на выходе, там, где его и оставила.
Бездыханное тело Дэвида, которого чудом удалось спасти, обозначает лишь одно — Кора получила второе сердце. Осталось ещё одно, и мы не знаем, кто именно станет её целью.
В этой войне шансы победить велики лишь в том случае, если я приму другую сторону и встану против тех, кого когда-то считала друзьями: против Генри, против Прекрасных и Эммы, против Руби…
Это будет значить, что Таран умер зря, и что зря сейчас страдает Киллиан.
Но зато я буду рядом с Реджиной, ведь у неё не останется другого выбора, как присоединиться к дочери и матери.
Когда мы выходим на улицу, нас встречает ночной полумрак. Разве могло так быстро стемнеть? Кажется, Реджина озадачена тем же вопросом. Она, стоя посреди улицы в одном платье с коротким рукавом, потирает предплечья и оглядывается по сторонам некоторое время, пока не догадывается поднять глаза к небу.
Я делаю то же самое и замираю как вкопанная. Со стороны леса в облака поднимается клубящийся чёрный дым, переливающийся серебром и ещё чем-то угрожающим и прекрасным одновременно.
— Кажется, нам туда, — Реджина кивает головой в сторону леса.
Мне нужно сказать хоть что-то, желательно, важное — такое, чтобы в том случае, если это окажутся мои последние слова, я не стану жалеть. Но почему-то на ум ничего не приходит, да и Реджина уже вовсю вышагивает в нужном направлении, оставляя меня позади. Поэтому мне ничего не остаётся, как двинуться следом.
***
Реджина точно знает, куда идти. В этой части Сторибрукского леса я никогда не была, и потому не поправляю выбранный ею маршрут и лишь вглядываюсь в темноту под ногами, чтобы не наступить на какую-нибудь ветку и не наделать лишнего шума.
Вдруг Реджина впереди меня тормозит, и я, не успевая сориентироваться, легко в неё врезаюсь.
— Прости, — шепчу я, делая шаг назад.
— Ничего, — так же тихо отвечает Реджина. Она оборачивается, и, находясь так близко, мне удаётся различить её блестящие в лунном свете глаза. — Могу я кое-что у тебя спросить?
— Разумеется.
— Кто назвал тебя Луизой?
Вопрос ставит меня в ступор. Я хмурю брови, обозначая непонимание, но этот мой жест остаётся незамеченным за полумраком лесного массива и тенями, которые отбрасывают высокие деревья.
— Не совсем понимаю, о чём ты, — произношу я.
Реджина коротко выдыхает и берёт меня под руку, будто мы вышли на обычную прогулку. На мне кремовый атласный пиджак, который Реджина разрешила взять, зато её руки открыты, и когда я легко касаюсь её пальцев, то чувствую, какая холодная у неё сейчас кожа.
— Сначала — в тот самый первый день, когда Кора вернула нам воспоминания — я подумала, что именно она назвала тебя Луизой… Или Лу, как тебе удобней. Но потом я кое-что узнала, и… В общем, это была не она. Не думаю, что сейчас самое время для подробностей, но так получилось, что целых два года после нашего расставания ты провела у Румпельштильцхена.
В ответ я тихонько смеюсь — настолько сказанное кажется мне бредом.
— У мистера Голда? — уточняю я. — Ты шутишь, что ли? Зачем я ему сдалась?
— Это не так просто объяснить, но обещаю, когда всё кончится, мы обязательно об этом поговорим.
Когда всё кончится; я бы сказала если.
— Так что? — продолжает Реджина. — Есть предположения?
— У меня в детстве было одеяльце, и, кажется, на нём и было вышито имя. Правда, так получилось, что люди, вырастившие меня, умудрились порвать его ещё тогда, когда я была совсем малышкой. Всё, что на нём осталось от имени — это Лу. Поэтому, когда Кора назвала меня Луизой, я очень удивилась.
— Получается, что так назвал тебя Голд? — по растерянному тону Реджины я понимаю, что она удивлена не меньше моего.
— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Да и не думаю, что сейчас это уже так важно.
Как не назови — смысл от этого не поменяется.
— Имя Ханна тебе пошло бы больше, — как бы невзначай бросает Реджина, придерживая свободной рукой ветку перед нашими лицами. — Это была идея твоего отца. Он считал тебя своей благодатью.
«И в итоге он за эту благодать и расплатился», — чуть не срывается с языка.
Вместо этого я замолкаю, Реджина тоже не произносит больше ни слова, но всё ещё продолжает некрепкой хваткой придерживать меня под локоть.
Через метров десять деревья начинают редеть, и вот перед нами среднего размера колодец с небольшой деревянной крышей. Точно над ним в воздухе балансирует жёлтый шар, словно круглая гигантская лампочка освещающий всё вокруг. Я вижу Кору и Голда, беседующих о чём-то на повышенных тонах, и ещё чей-то силуэт, скрытый за мощным стволом дерева.
Киллиан. Почему он не уходит? Ведь есть возможность, пока Голд и Кора слишком заняты друг другом?
Чувствую, как Реджина выпускает мою руку. Светящийся шар отбрасывает на её лицо угловатые тени, отчего женщина выглядит старше своего возраста.
— Я люблю тебя, — произносит она так, будто это наш последний разговор.
По спине бегут мурашки, когда я резким движением хватаю из колчана, висящего за спиной, стрелу, и размещаю её на тетиве, беря голову Коры под прицел.
Вдруг Реджина ждёт от меня того же? Что мне сказать?