— Погибнет, — заканчивает Киллиан.
На него, как на надоедливую жужжащую под ухом мушку, никто не обращает внимание. Никто, кроме меня. Я качаю головой, потому что, по правде говоря, моя судьба меня уже не волнует. После всего, что случилось — хорошего и плохого, — и после всего, что я увидела и узнала, мне сложно думать о том, что жизнь, даже если всё кончится хорошо, пойдёт своим чередом.
Все, кто когда-нибудь помогал мне или относился ко мне хорошо, за последние две недели либо страдали, либо и вовсе умерли.
— Только власть и могущество вечны, и то лишь благодаря несоизмеримой цене, которую необходимо заплатить. К тому же, я верю в то, что Луиза достаточно сильная колдунья.
Я смотрю на Кору и понимаю, что не хочу кончить как она: не хочу быть озлобленной на весь мир, не хочу заставлять близких людей страдать или играть по правилам, которые я сама и выдумала. А ведь так и будет, если я сдамся и продолжу винить себя во всех смертных грехах; рано или поздно они поглотят меня, если я не остановлюсь, и превратят в монстра со страниц сказок Генри. Я буду мстить миру за то, что когда-то сама выбрала неправильный путь, и в конце люди будут помнить меня лишь как ту, кого победил кто-то добрее и смелее.
Я не должна этого допустить. И я прощаю себя.
Прощаю за то, что полжизни провела в страхе перед чужими мне людьми и так и не смогла просто уйти, а так же за то, что, когда всё-таки ушла, потом вернулась и отомстила. Прощаю за то, что была слишком эгоистична, когда покинула Таран и Айлонви, и за то, что так злилась на первого, когда он последовал за мной. Прощаю себе каждое грубое слово и каждый злой умысел, который когда-либо рождался в голове.
Прижимаю одну руку к животу, нащупывая под тонкой тканью блузки выпуклые полосы шрамов и ощущаю, как на душе становится легче.
Кора плохая, потому что она ненавидит весь мир, включая себя. Ей нужна чужая сила, чтобы искоренить собственную слабость и трусость.
А я прощаю себе трясущиеся руки и подгибающиеся колени, потому что я просто человек, и я имею право бояться.
Я не дочь Злой Королевы — я дочь Реджины Миллс. Той, которая когда-то, я уверена, тоже смогла себя простить. Той, которая сегодня спасла жизнь Дэвида.
И именно поэтому я делаю то, что должна: перенаправляю собственную стрелу против самой себя. Голд, кажется, пока даже не думает дёрнуть рукой, а я уже взмахиваю своей. Стрела исчезает в белом — почему белом, а не фиолетовом и почти чёрном, как раньше? — дыме, и в это же мгновение я успеваю сделать последний вдох полной грудью, прежде чем чувствую острую, разрывающую грудную клетку со спины, боль. Колени подкашиваются, но я умудряюсь устоять. Опускаю взгляд и вижу торчащий наконечник стрелы, прошедшей насквозь.
Сила, с которой я мечтала убить Кору, была удивительной; именно она и стала моим наказанием. Я осторожно хватаю наконечник. Хочу вытащить стрелу, но пальцы скользят по свежей крови, а в нос ударяет сильная металлическая вонь, и я заваливаюсь куда-то в сторону.
Мир вокруг вдруг превращается в одну сплошную карусель с мелькающими невпопад лицами и пейзажами.
А затем вдруг всё наоборот проигрывается будто в замедленной съёмке: непонятно откуда взявшийся ослепительно белый поток чистой энергии ударяет Коре в грудь, и Киллиан бросается в его сторону, на миг исчезая вместе с женщиной. Как только магия рассеивается, я вижу, как он прижимает Кору к земле весом собственного тела. Затем мой взгляд цепляется за что-то блестящее на земле, но оно практически сразу же само взлетает в воздух и оказывается в руках мужчины.
Кинжал Голда теперь у Киллиана. Наконец он сможет отомстить ему, если, конечно, успеет к тому моменту, как Кора не окажется на ногах. Но происходит странное, от чего я на миг думаю, что уже умерла, и это лишь игра ещё живого мозга после остановки сердца — Киллиан протягивает кинжал Голду.
У него в руках то, о чём он так давно мечтал — возможность отомстить — и он так просто с ней расстаётся?
Мне хочется узнать, что же будет дальше, но я не успеваю — щека наконец касается холодной и влажной лесной земли, и я закрываю глаза, потому что очень хочется спать.
Странно, но спину больше не разрывают тысячи петард, как это было в тот момент, когда наконечник позволил стреле застрять у меня в рёбрах. Теперь я совершенно ничего не чувствую: ни ног, ни боли, ни даже того, что поднимаю грудную клетку для того, чтобы сделать новый вдох.
И вообще, поднимаю ли?
— Луиза! — голос Реджины заставляет меня приоткрыть глаза.
Не вижу ничего, кроме чьих-то ног и тела, лежащего навзничь. На теле красный брючный костюм, похожий на тот, что идеально сидит на Коре.
Чужие руки переворачивают меня на спину, и вот тут боль, которая, как я думала, ушла навсегда, возвращается. С губ срывается не то стон, не то крик о помощи, но всё, о чём я могу думать: добейте меня, кто-нибудь, умоляю.
И выключите гул, звенящий в ушах!
— Луиза, родная, что же ты натворила? — знакомая мягкая ладонь гладит меня по щекам.
Я шире открываю глаза. Это стоит мне ещё одного острого приступа, от которого боль из спины перетекает в лёгкие и заполняет их раскалённым железом.
Жить было тяжело и невыносимо, но умирать оказалось ещё больнее.
— Прости… меня, — выдавливаю я и тут же захожусь в кашле.
Лёгким больше нет места в грудной клетке — теперь они хотят выбраться наружу. Я снова совершаю попытку вытащить стрелу из груди, но теперь рука просто меня не слушается: лежит на земле, раскинувшись, словно крыло, и совершенно не хочет помогать.
Где-то далеко кто-то истошно вопит. Я хочу было спросить, но ловлю себя на том, что это мой рот открыт и кричу тоже я, просто голос совершенно не похож на тот, что привыкла слышать.
Совсем рядом, буквально над ухом, хрустят ветки. Пытаюсь повернуть голову, но мне говорят не двигаться.
— Душа моя, только глаза не закрывай, ладно?
Это Киллиан. Его голос умирающий мозг умудряется исказить до неузнаваемости, но мне помогает запах рома и осторожный поцелуй мягких и горячих губ, который он оставляет между моими бровями.
После того, как Таран дал мне понять, что между нами не может ничего быть, я решила, что любовь не для меня; когда смотрела на Прекрасных, то думала, что бесполезнее истинной любви ничего и быть не может; когда видела, как они с заботой обнимают Эмму, считала, что родительская любовь для тех, кто слишком слаб, чтобы самому позаботиться о себе.
Но после встречи с Киллианом я поняла, что взаимопонимание и ощущение нужности кому-то бывает гораздо нежнее любви, а после того, как по-настоящему обрела маму — что нет ничего сильнее любви родителя к ребёнку.
Словно щелчок переключателя, в голове рождается одна-единственная мысль — нет, я не хочу умирать! Вот только, кажется, уже слишком поздно.
— Мам? — зову я, точнее, пытаюсь — губы почему-то шевелятся еле-еле.
— Я здесь, родная.
Реджина плачет. Я слышу это, чувствую даже теперь, когда едва могу держать глаза хотя бы полуоткрытыми.
— У злодеев никогда не бывает счастливых концов…
— Только ты не злодей, Лу.
— Я знаю, — перехожу на шёпот. — Теперь знаю… И ты тоже. Просто над счастливыми эпилогами нужно чуть дольше… работать. И ты на правильном пути.
— Что же я за герой… что за мать, если позволила собственному ребёнку умереть? Я же обещала больше никогда не переставать сражаться за тебя!
У меня печёт глаза, словно плачу я, а не Реджина.
— И не надо, — подбадриваю её я. Разве кто-то в этом — или любом другом — мире может исцелять смертельные раны? Не думаю. Но всё же произношу: — Я верю в тебя. Ты что-нибудь придумаешь.
Собираю последние силы и распахиваю глаза максимально широко. Мой голос становится едва слышимым:
— А ты… — я пытаюсь приподнять руку, чтобы схватить Киллиана за воротник рубашки. Наверное, он видит, что у меня не получится, потому что успевает перехватить мои пальцы и прижать к своим губам, и на миг я забываю, что именно хотела сказать. — Я готова была возненавидеть весь мир, но ты что-то изменил во мне, и я… научилась принимать его. И себя тоже… Спасибо.