Судя по всему, сделать ее счастливой было нетрудно. Не спорю, комната была большой, а потолок в ней высоким, но этим достоинства помещения, пожалуй, и исчерпывались. Окна, начинавшиеся почему-то практически от пола и доходившие до верхнего карниза, смотрели на задний двор соседнего здания — на пожарную лестницу и вездесущие веревки с сохнувшим бельем. Подоконники были покрыты слоем сажи, а серый свет, проникавший в комнату через пыльные стекла из узкой кишки между домами, вряд ли мог побеспокоить тяжелый летаргический сон, в котором пребывали диван и кресла весьма почтенного возраста. Из украшений в комнате присутствовал лишь календарь, оставленный предыдущим жильцом. Запечатленная на нем обнаженная девица уже начала загибаться по углам. В дальнем конце комнаты находился умывальник, а на нем, на металлическом подносике, лежал кусок мыла, нижняя часть которого, похоже, когда-то угодила в воду и теперь превратилась в омерзительное, почти застывшее желе.
Ленни сидела в кресле с самым довольным видом и, похоже, была готова сидеть так сколь угодно долго — до тех пор, пока я не решу, что нам делать дальше. Видавший виды сиреневый костюм, сказать по правде, сидел на ней не слишком удачно, болтаясь как на вешалке на ее костлявых плечах. Потертый, растянутый, давно не глаженный, он не выглядел вершиной портновского искусства. Вполне возможно, что Ленни купила или сшила его до того, как по какой-то причине резко похудела. Этот странный, словно с чужого плеча костюм занятным образом зрительно отдалял голову девушки от ее ног. Ощущение было такое, словно ее бледное, со стертыми красками лицо находится как минимум в нескольких ярдах от старых коричневых мокасин. В подошве одного из них зияла довольно большая дыра, сквозь которую можно было видеть кусочек грязной кожи на ступне девушки.
— Ну что, как насчет вещей? — спросил я. — Давайте я вам помогу занести их.
Ленни покачала головой:
— Ну что вы, не стоит, вы и так слишком много для меня сделали. Я о таком даже и не мечтала. — Длинные, в желтых никотиновых пятнах пальцы девушки вцепились в очередную сигарету. — Ничего, у меня есть друзья, они мне помогут.
— Да я, в общем-то, тоже с удовольствием, — продолжал настаивать я.
— Нет-нет.
— И все-таки.
Ленни наконец рассмеялась осипшим контральто и хитро подмигнула мне:
— У меня нет вещей.
— Совсем нет?
— Всё у отца, — со смехом сказала она, — знаете таких родственников? Позвольте представить, моего зовут Папаша Ломбард.
— А что вы будете носить? — воскликнул я.
— Нет, кое-что я все-таки себе оставила. — Ленни открыла сумочку и вытащила из нее изрядно пожеванную пижаму.
— Не думаю, что этого вам хватит.
Ленни как-то вдруг погрустнела и отвернулась от меня, откинув голову на спинку кресла.
— Ну и что вы теперь будете делать? — поинтересовался я.
На Ленни вновь снизошло возвышенное настроение.
— Ах, это не важно. — сказала она, — сегодня утром я проснулась и подумала о всех тех платьях, что у меня были, о пишущей машинке, о цепочках… Нет, по натуре я ведь кошка, не нужны мне никакие украшения, не нужны оковы. Вот и сдала я все Папаше Ломбарду. — Улыбнувшись, она добавила: — Я, как Ван Гог, отрезала себе ухо и отдала его возлюбленному, и вот теперь, вместо того чтобы оглохнуть, я обрела дар слышать иные, неведомые мне раньше звуки.
— Я так понимаю, этими деньгами вы и рассчитались за комнату.
— Точно не знаю, но полагаю, вы правы.
Наверное, мы в тог момент больше всего походили на Дюймовочку и заботливую, но ворчливую мышь. Выступай мы с этим номером в каком-нибудь шоу, шквал аплодисментов был бы нам гарантирован.
— А есть вы что собираетесь?
— Да не волнуйся ты за меня, Майки, все будет хорошо. На завтра у меня денег хватит… Хватит. — Она уронила сумку на пол и под дела ногой торчавшие из нее несколько жалких однодолларовых бумажек.
— А послезавтра? — поинтересовался я.
Неделя шла за неделей, и мои деньги, как я ни старался экономить, таяли на глазах с неизменной скоростью: двадцать долларов в неделю. Видимо, в глубине души я просто позавидовал такому беззаботному отношению Ленни к материальным проблемам.
— Послезавтра… Люди меня накормят. Люди, они ведь добрые, просто этого никто не понимает.