— Ну вот, начинаются беспорядки, — уныло проговорил Бяшим. — Он только и знает убивать. Он даже товарища Новрузова не боится. Начальник говорит ему: «Абдулла, вы занимаетесь далеко не гуманным делом», а завхоз только смеется и показывает охотничий билет. «Мне, говорит, все разрешено. Если, говорит, вам не нравится, то жалуйтесь моему брату». А брат у него, сами знаете, кто!
— Кто у него брат?— поинтересовалась Аннагозель.
— Шишка какая-то, — отозвался Бяшим.
— Подумаешь, шишка, — бойко возразила Аннагозель. — Может быть, когда мы вырастим, тоже станем шишками. Но я-то, если буду шишкой, ни за что не разрешу убивать птиц и животных.
— Пока ты вырастешь, Абдулла всех уток перестреляет, — мудро изрек Генка. — Да и не один Абдулла тут виноват. Главный тут виновник Глупыш. Если бы этот проклятый пес не вытаскивал ему дичь из воды, Абдулла давно бы отказался от охоты.
— Зря его Довран спас, — высказался с ухмылкой Бяшим. — Пусть бы захлебнулся лучше. Надо его отвести километра за три отсюда и привязать к саксаулу. Пусть его волки ночью съедят.
— Бяшим, да ты что, — спохватилась Аннагозель? — Неужели у тебя такое жестокое сердце? Вот не думала...
На реке вновь прогремел выстрел. Ребята смолкли и стали смотреть на удаляющуюся к другому, далекому берегу, лодку. Чарышка и Борька сидели за веслами, гребли изо всех сил, а завхоз стоял с ружьем, и около него сидел, как чучело, на носу лодки Глупыш. Прошло не меньше часа прежде чем лодка скрылась в залитых водой камышовых зарослях.
Вечером, когда в пионерлагере уже начали беспокоиться о том, что долго не возвращается с охоты завхоз Абдулла, вдруг возник на дворе возле палаток целый переполох. Генка выскочил из палатки и увидел: Абдулла стоит, окруженный пионерами и о чем-то оживленно рассказывает им. Генка пробился в круг и даже вскрикнул от удивления. Возле ног Абдуллы, гордо поводя носом, сидел Глупыш, а рядом, дрожал всем телом олененок. Он был совсем маленьким и таким худеньким, что Генке показалось, дунь и свалитстя с ног. Глаза олененка большие, круглые и влажные, как мокрые маслины, плакали, ища среди столпившейся детворы свою мать. Чарышка возбужденно рассказывал ребятам:
— Это я его догнал и сцапал! Я первым увидел олениху с этим олененочком. Только мы подплыли к тугаям, смотрю — кто-то пробирается в зарослях. Я говорю дяде Абдулле: можно, я посмотрю — кто там? Дядя Абдулла говорит: не смей, а то дичь спугнешь. Но я не послушал его — раз, и выпрыгнул из лодки. Зашел в камыши — смотрю — олениха рогатая стоит, а возле ее ног вот этот олененок. Олениха увидела меня, и как кинется: хотела забодать. Я — бежать, она — за мной. Тут дядя Абдулла в нее из ружья пальнул, да промахнулся. Она сбежала, а маленький запутался в тугаях. Я его за заднюю ногу схватил...
— Ну, ладно, ладно, герой,— прервал восторженные излияния Чарышки завхоз. — Если уж говорить правду, то я из-за тебя промахнулся. Сейчас бы уже мы разделывали тушу оленихи, а завтра бы на обед поджарили отбивные...
— Вы только и думаете — кого бы съесть! — не выдержал, с обидой выкрикнул Генка. — Сколько уже уток и фазанов подстрелили!
Абдулла явно не ожидал столь дерзкого замечания. Слова Генки привели его в смущение. Он сочувственно, ища поддержки, посмотрел на пионеров.
— Ребята, чего эта он, а? Я же для вас стараюсь. Каждый мой выстрел по добыче — лишняя порция на вашем столе. Разве вам не нравятся куриные ножки? Ну, скажите — разве вам не нравятся куриные ножки и крылышки?
— Нравятся! Нравятся... — нестройно, вразнобой отозвались дети.
— Я тоже так думаю. — несколько спокойнее заговорил Абдулла. — Олененка этого я тоже не для себя в лодке привез. С год покормим его, подождем, пока вырастет, а потом такие бифштексы наделаем, что пальчики оближешь! Правильно я говорю? — слащаво заулыбался завхоз.
Но на этот раз он уже не нашел поддержки. В ответ он услышал общий вздох и унылое «У-у-у». Вдобавок ко всему еще и начальник пионерлагеря появился. До этого он стоял в сторонке и слышал все, о чем тут говорилось.
— Абдулла Рамазанович, — внушительно сказал он. — По-моему, вы завели разговор далеко не педагогичный. Вы ожесточаете ребят своим ненасытным аппетитом. Олененок, которого вы поймали в тугаях, не пища в котел, а духовная пища для детей. Вы меня, надеюсь, поняли?
— Не совсем, Меред Аннаевич, — смутился завхоз. — Разве святым духом будешь сыт?