На растерянном лице Вейдула, по-прежнему глядевшего на нас с экрана, вдруг появилось понимание. Унтер-кон даже брови сдвинул, этак вдумчиво, и глянул сочувственно — похоже, на «Черне» наконец догадались включить автоматический перевод.
— Сам «Мархаузен» шел по-прежнему с задраенными ракетными шахтами. Вогеймцы не открывали огня, не совершали противоракетного маневра, я заявляю это совершенно ответственно, находясь в здравом уме и твердой памяти… электроника скафандра к этому времени уже позволяла мне разглядеть вогеймский крейсер во всех деталях. Будыга и Артюхов сумели запустить маневровый двигатель на поврежденном челноке. Они пытались подвести его под днище «Верного», используя короткие одиночные импульсы. Я связался с теми, кто остался на корабле — со парнями из группы связи. Спросил, что твориться там. Они ответили, что по приказу капитана собрались на ракетной палубе. Им приказали ждать, приказа покинуть корабль они не получали. Все это было странно, но у капитана мог иметься план, который он не обязан обсуждать с нами. Я, кстати, спросил их о запахе. Осторожно, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Они ничего не ощутили. Я уже собирался объявить о конце связи, когда средняя часть корпуса и обе ракетные плоскости «Верного» исчезли. В одно мгновенье, без всякого следа, без взрывов…
А ракетная палуба тянулась как раз по ракетным плоскостям и над средней частью корпуса…
— Потом, — дрогнувшим голосом продолжил Шигапов, — исчез поврежденный челнок, в котором находились Артюхов и Будыга. Без следа, без вспышки, без отлетевших частей… Другой челнок, зависший в пятидесяти километрах над «Верным», развернулся и направился к нам. Предполагаю, что каплей Ируллин, находившийся на нем, летел за нами. На половине дистанции этот челнок тоже исчез…
Шигапов замолчал, в рубке было тихо. Так тихо, что я слышал биение собственного сердца — учащенное, отдающееся грохотом в ушах. «Верный» погиб. Возможно, «Александр Матросов» тоже…
— Последнее, что я помню — это нос нашего корабля, висящий в открытом космосе. Отрезанный ровно, словно ножницами. Потом все исчезло. Предположительно, я потерял сознание. Воспоминания других выживших совпадают с моими. Мы все очнулись в каком-то отсеке. Через некоторое время нам принесли еду… но не люди, а десантные роботы. Вогеймская модель, Ди-Кей сорок восемь. На наши вопросы они не отвечали. Время от времени нас по одному уводили на допросы…
Каплей запнулся. Сказал, пригибая голову:
— Допросы вели офицеры вогеймского флота. Имен своих никто из них не называл.
Это война, подумал я. Погиб корабль Космофлота, уничтожен Квангус… и там, и тут участвовали переделанные вогеймские корабли. Пока непонятно, какую роль в гибели Квангуса сыграли вогеймцы — зато кристально ясно, какую роль сыграли они в гибели «Верного». К тому же, допрос выживших вели вогеймские офицеры…
Но на этот раз это уже не просто конфликт, как двадцать лет назад у Лукавой. Погиб целый мир, неизвестным оружием уничтожен наш корабль — и во всем этом замешаны иномиряне. Появление которых так долго и так упорно предвещали нам деятели искусств разных мастей, от творцов акти-книг до вещателей визорных программ. Союз старого врага с новым, неизвестным…
— Ответственно заявляю следующее — во время допросов нам не делали уколов. Каких-то необычных запахов я тоже не заметил. Прочие методы, включая болевые, не применялись. Однако… — Плечи Шигапова дрогнули. — Мы выболтали все, что могли. О себе, о деталях службы, о мелких секретах, которые знали. Сами, по доброй воле. Причем нам даже не задавали вопросов. Я, к примеру, рассказал о системе ключ-паролей, на основе которой создаются коды доступа. Хотя это сведения высшего уровня секретности. Чувствовал я себя в этот момент… свободно. Легко, просто, словно беседовал со старым другом… но это был вогеймский офицер. В чине, равном капитану третьего ранга.
Вейдул на экране скривился, опасливо глянув на нас. Даже отодвинулся назад, словно странное наваждение, о котором рассказывал каплей, могло передаваться по связи.
— У остальных все было так же. После одного из допросов пришлось спасать лейтенанта Земцова, нашего младшего механика. Парень вернулся в отсек, заперся в душевой, разбил зеркало и вскрыл себе вены. Он в свое время проходил учебную практику на «Адмирале Голине». Ему были известны какие-то подробности… какие-то детали новейших генераторов свертки, установленных там. Говорят, «Голин»… — Шигапов резко смолк — видимо, сообразил, что разоткровенничался. Сказал, тут же меняя тему: — Касательно допросов. Я до сих пор не чувствую ни протеста, ни злобы, когда вспоминаю о них. И о своей… нет, откровенностью это назвать нельзя. Скорее — ненормальным поведением, сдвигом психики, чем угодно. Я злюсь на себя, но не могу, как ни стараюсь, ощутить ненависть к проклятым вогеймцам, которые каким-то образом превратили меня в болтливого идиота. И это… это непристойно.