Пролог
Октябрь, 1998 г.
Я мерзло куталась в тёплый шарф. Справа от мокрой, залитой зеркальными мутными лужами, дороги, посреди пожухшей увядающей травы и размокшей бурой грязи стоял ветхий запертый дом. Так странно – быть таким заброшенным, никому не принадлежать. Когда в стенах никто не ходил, шаркая тапками по полу, и ни единого звука, кроме завывания ветра, не раздавалось внутри. А там, за окнами, всё живёт, движется, куда-то стремится. Впрочем, откуда домам было знать.
Я мёртвым взглядом уставилась в перерезанный густо-розовыми полосами горизонт, пересекающий бесконечную степь. Вдали поднимались струйки дыма, разливая аромат горелых листьев в напоённом прелью и солнцем воздухе. Он пьянил и дурманил сознание.
Мой дом стоял, совсем состарившийся и полуразрушенный, с опустелым двором. Внутри что-то содрогнулось. Я не находилась здесь слишком давно, чтобы оставаться спокойной.
Странно, но запылённая старая будка с бесполезной железной цепью и которая, оторванная, валяется в груде влажных листьев, ещё не развалилась. Сняв перчатки, которые совершенно не согревали продрогшие пальцы, я бережно прикасаюсь к звеньям, точно они могли сохранить налёт прошлого. Наивно и глупо. А ведь раньше эта цепь была совсем новая и блестящая. В то время я и представить не могла, что буду держать в руках цепь своей собаки, которой больше нет на свете.
Но я держала, сглатывая слёзы и пытаясь унять дрожь в руках. Как я надеялась, вернувшись, обнаружить свою любимицу живой и невредимой! Чтобы я не отдала, только бы она выскочила из зарослей малины или стремительно выбежала со стороны поляны, большими прыжками кинувшись ко мне! Уткнуться бы носом в такой родной лобик, прижаться к нему губами, потрепать за ухом и крепко обхватить шею….
Всхлипнув, я опустилась на колени, забыв о грязной земле, и обнимаю руками будку. Не в силах сдерживать эмоции, я глухо заревела. Ну, вот она я! Вот, рядом с тобой, слышишь, маленькая моя? Я тихо шептала что-то, точно в забытьи, будто бы меня могли услышать.
Время потерялось в желтеющих листьях берёз и колышущем их ветре, растаяло в грязно-сливочных небесах, растворилось в моём плаче.
С тяжёлым вздохом я встала, оторвавшись от потрескавшихся, поблёкше-синих досок будки, которых когда-то красила сама. Я ещё заляпала краской свои старые поношенные штаны, и они так и остались ярко-ультрамариновыми; я надевала их в лес по воскресеньям, не боясь изорвать о колючие ветки кустов, куда лезла, догоняя её. Любимая лавочка прогнулась, и доски на спинки скосились влево. Нужно бы починить, да покрасить её.
Ступив на крыльцо, пересыщенное влагой, я вздрогнула от того, как оно прогнило. Дверь, обшарпанная и холодная, была заперта. Интересно, кто последним отпирал её? Папа давно переехал в городскую квартиру, но я настояла, что буду жить здесь. Мне не хотелось стеснять его новую семью, да и тянуло к старому, родному дому, в котором я не была с двенадцати лет.
Скользящими пальцами я открыла дверь. Меня сковал пустой, пронизывающий холод, но совершив над собою усилие, я переступила порог. В глаза бросается пыль. Неужели так давно здесь никого не было? В доме за последние несколько лет воцарилась тишина, которую не изгонишь самым громким шумом.
Наш диван, некогда являвшийся местом сбора небольшого семейства и душевных разговоров, пустовал. Возле ручки, на которую опирался мамин локоть, торчала пружина. Окна, полуразбитые и заросшие паутиной, стали мутными и пыльными. Чайник, который так замечательно пыхтел зимними тёмными вечерами… Чайника что-то я нигде не видела. Выбросили? Это так непрактично. Скорее всего, папа увёз с собой. Здесь всё дышало сыростью и одиночеством. Мне не верилось, что могла чувствовать надёжность и уют в этой комнате. Жалкие остатки мебели – громоздкий стол без скатерти, столетний сервант, казалось, превратившийся в сплошную статую, в которой нельзя даже дверцу открыть, прохудившийся диван и дырявый пыльный ковёр, больше напоминавший плоскую большую тряпку. Такая ужасная, пустая, ничья комната! Мы все разъехались, оставив этот дом. Сначала мама после развода забрала меня с братом в Москву, а через пару лет и папа нашёл квартиру в городе и перестал приезжать сюда.
Атмосфера заброшенности меня пугала. Мои шаги гулко отдавались в звенящей тишине, а любой посторонний звук заставлял вздрогнуть. Так холодно. Пусто. Я узнавала обои в цветочек и старую лампу. Возле дряхлого кресла по-прежнему болтается оторванный в детстве мною кусок обоев. Я вспомнила, как случайно потянула его, карябая стену ногтями, а он и порвался! Интересно, что же с детской? Там, где я сладко спала в мягкой постельке под шум елей и тихие мамины песни. Сейчас эта комната станет детской уже для моей девочки. Я не могла заставить себя зайти внутрь. Мне тяжело быть здесь находиться, что-то точно давило. Страх от пустоты и безнадёжности гонит меня прочь.