– Я же говорил, что в тебе не сомневаюсь. Давай, за твоё поступление и за твою мечту. За будущую великую актрису!
Я отхлебнула из горлышка. Пузырьки зазвенели внутри меня, унося куда-то вверх. Вместе с моей радостью в голове всплыли ещё две другие новости, далеко не такие хорошие.
– Спасибо, Женька. Жаль только, за тебя отмечать сейчас не придётся. И как я без тебя буду целых полтора года? А как ты там будешь? С ума сойду от волнения за тебя, такие ужасы рассказывают…
– Ну ты чего, Динуська? – брат сел передо мной на корточки. – Это же всего полтора года. Ты и заметить не успеешь, как я вернусь. Тебя столько всего ждёт интересного, нового. Я тоже переживаю и буду жутко по тебе скучать. Даже не представляешь, как сильно. А за меня не волнуйся – всё со мной будет хорошо. Ты же меня знаешь, прорвёмся.
– Прорвёмся, - я ободряюще кивнула. На самом деле, на душе было неспокойно, и я, как ни крути, не могла избавиться от этой тревоги. Но ныть и раскисать было не в моих правилах, да и не хотелось расстраивать брата своими бессмысленными волнениями.
Сколько я себя помню, у меня всегда был Женя. Мы были двойняшками, не разлучались с самого рождения. Одна группа в садике, один класс, одни игры во дворе. Я жизни себе не представляла без брата, он был для меня всем – и лучшим другом, и защитником, готовым за меня навалять любому, и даже отчасти отцом, которого последние шесть лет почти не видели. А сейчас… Сейчас его забирали в армию, и наши пути впервые расходились. Ещё и в такое важное время!
Когда мы снова встретимся, я буду уже не той наивной школьницей, а человеком, которого я ещё не знаю. Как и Женька – станет тем, кого не знаем мы оба. Так страшно было упустить этот момент, потерять ниточку с тем, кто всю жизнь был мне роднее самой себя. Ступая на путь взрослой жизни, я бросалась в неизвестность и впервые не чувствовала за собой опоры. Всё, что мы делили напополам, теперь каждый понесёт в одиночку.
– Давай лучше подумаем, как ты матери скажешь, что всё-таки поступила. Её эта новость не обрадует. – подмигнул Женя, зная, как меня отвлечь.
Я чуть не застонала от досады.
Мама никогда не одобряла моего решения. Раньше она воспринимала мою тягу к театру как детское увлечение, да и меньше беспокоилась, видя, что я пропадала на репетициях в школе или студии, нежели шаталась по гаражам. Когда же встал вопрос с тем, что делать после школы, разразился страшный скандал. Я честно заявила, что хочу поступить в один из наших театральных институтов и плотно готовилась к бешеному конкурсу. Я не питала иллюзий относительно профессии и понимала, что актёрство – каторжный труд. Люди часто думают, что это поклонники, известность и сцена, но на самом деле, на оборотной стороне трудностей гораздо больше. Я училась всему – и танцам, и вокалу, и истории театра, и порой уставала так, что сваливалась без сил. Но мама будто не замечала этой серьёзности и требовала от меня выбрать «нормальный» институт, предлагала устроить в химико-технологический, где она преподавала, а я не знала, смеяться мне или плакать от отчаяния.
За последние два года мы ссорились почти каждую неделю на этой почве, а когда начался приём заявлений, мама уверенно заметила, что вряд ли у меня есть шанс и почти не разговаривала со мной. Она надеялась, что я провалюсь и всё-таки последую её советам. Мне было обидно и тяжело, хоть я и понимала, что мама так поступала не от злости, а от волнения и из любви ко мне. Я не могла найти слов, способных убедить её, что у меня есть шанс, что ничего другого, кроме театра, я для себя не видела. Странно, я боялась разочаровать её, хоть и не считала себя человеком, зависимым от одобрения других – скорее, наоборот, любила протестовать и идти против правил.
Сегодня пришло время нести за это ответственность. Несмотря на поддержку брата, этот разговор лежал только на моих плечах.
– После драки кулаками не машут. – резонно заметила я. – Было бы хуже, если бы я совсем никуда не прошла, тогда бы мама точно из дома выгнала. А так покричит и отойдёт всё равно. Надеюсь, она сможет понять, что никогда бы из меня не вышло хорошего врача, а вот актриса – очень даже может быть.
Я задумалась. Назвать меня хорошей дочерью можно было разве что с натяжкой. С детства часто спорила с мамой, отстаивая свою правоту, дралась в школе, из-за чего нас часто вызывали к директору. В глубине души мне было стыдно, ведь мама воспитывала нас одна, но я ничего не могла с собой поделать. Меня никогда не обижали: почти каждый в школе знал, что мой брат – боксёр, и никому не хотелось оказаться на месте груши. Но я не могла оставаться в стороне, когда обижали других, более младших или слабых, и продолжала ввязываться в неприятности. С годами кроме меткого удара обнаружился ещё и острый язык, и когда можно было опустить кого-то из зарвавшихся словесно, я предпочитала мирный способ. Я одевалась, как хотела, доставая шмотки то на чёрных рынках, то у фарцовщиков, и мама частенько приходила в ужас от коротких юбок, огромной косухи или грубых ботинок. Но мне нравилось, и я только смеялась на её неодобрительные взгляды и сердитые вздохи.