Вдруг неожиданная и до смешного простая мысль обожгла Кольку. Он широко улыбнулся и лихо сдвинул фуражку на затылок. На лоб вырвался светло-соломенный, чуть влажный от пота, чуб.
— А ну, хватит, товарищи женщины, плакать и эту, как ее, демагогию разводить! Давай доставай домкрат, — обратился он к Саше.
Вытащили из-под сиденья домкрат. Залезли под кузов. Колька поставил домкрат под заднюю ось и стал с силой вращать рукоятку. Колеса медленно пошли вверх.
— Понимаешь, — шепнул Колька, — мы натянем ремень от насоса не к движку, а на заднее колесо…
Когда наконец ремень был натянут, Колька обошел вокруг летучки, похлопал по капоту и произнес речь:
— Как вы можете сами убедиться — в природе нет безвыходных положений! Перед вами движок конструкции Н. А. Стручкова. Мощность практически неисчерпаемая. Ну, где у вас моторист? Надя, Наденька, иди садись на свое место! Пока суть да дело, моя «коляска» вместо движка поработает. Но смотрите, доверяю вам машину — в нарушение всех правил и законов. Следите за температурой, а также…
Саша осторожно потянула Кольку за рукав:
— А движок на чем повезем?
Колька смущенно замолчал.
— Сейчас Рыжего запряжем, мигом домчит, — ответила за Кольку Лукерья Семеновна и добавила тише: — Вы уж там поскорее обернитесь. А нас, коль обидными слова наши показались, — простите, не за себя болеем…
— Э, ладно, — махнул рукой Колька, — принимаем ваши извинения!
…Рыжий, худой, с большой вытянутой мордой, жеребец нехотя трусил, крутя обрубленным хвостом и выбрасывая время от времени в лицо седокам ошметки грязи. Саша сидела, держась за злополучный движок, и глаза ее казались заплаканными. Дорога вилась между кукурузными полями. Большинство их все еще было не убрано. Внизу, у поймы, ползали два красных силосных комбайна. Выехали на холм. Отсюда была хорошо видна вся ферма. Около крупного серого бетонного коровника лепились унылые мазанки. Ни одного деревца не росло около них. Да, в таком месте и должны жить только равнодушные люди. Что им до ее мыслей и дел, до ее чувств?!
Саша сознавала, что ругали ее справедливо. И все же где-то в душе сидел горький осадок от того, что произошло сегодня на ферме. Разве все за четыре года техникума узнаешь? На лекциях говорили — жизнь научит, опыт придет постепенно. А здесь сразу требуют — и точка. А умеешь ты или нет — этого никто не спрашивает. Саше было холодно, одиноко и горько до слез.
Шутила над Колькой, делала ему замечания, а ведь это он ей подсказал. Подсказал, должно быть, из жалости. Да не все ли равно почему! Подсказка есть подсказка… Саша тихонько вздохнула. Ей очень хотелось поговорить. С кем угодно и о чем угодно, просто выговориться. Но рядом была безмолвная степь, бежал, надувая бока, Рыжий… И Колька молчал, изредка помахивая хворостиной. Видно, он считает Сашу девчонкой, взявшейся не за свое дело. И, конечно, в душе радуется ее позору. Саша сдерживалась, чтобы не расплакаться. Но помимо ее воли глаза снова и снова наполнялись слезами. Саша отвернулась и вытерла глаза кулаком. Искоса взглянула на Кольку. Тот, оказывается, все видел.
— Что, ветер?
Саша кивнула.
Солнце садилось, окутывая горизонт лиловым дымящимся светом. Поблескивали лужи. Вдали показались совхозные дома. Колька повернулся к Саше:
— Платок-то есть? — грубовато спросил он и тише, наклонившись к ней, добавил: — Вытрись и забудь, ясно? Подумаешь, движок. Завтра его отремонтируют. И меньше слушай всех. И меня тоже. Знаешь, иногда ляпнешь сгоряча, потом сам же жалеешь. Слова словами, а дела делами. О человеке, как ни верти, судят по его работе. А ты училась, знаешь — знания есть. И эта… самостоятельность у тебя имеется. Не сразу Москва строилась.
Колька говорил и с удивлением чувствовал, что, оказывается, говорить-то он не разучился. И хоть нескладные у него получаются утешения, но идут они от сердца. Он поймал себя на мысли, что механик новый ему положительно нравится. Что-то в ней есть такое, что не позволяет оставаться равнодушным, располагает на прямой и откровенный разговор. Что-то есть в этой девчонке. Что именно, Колька понять сейчас не мог. Он задумался.