— Слышал бы тебя сейчас Щепак!
— А он и без меня понимает. Научится снова думать, а не сможет… пусть пеняет на себя. Кстати, ты, кажется, чересчур косо на него смотришь? Щепак прошел большую и трудную школу, хлебнул жизни и немало осело наносного; скажу по-твоему, как ты любишь выражаться — по-инженерному: он, как фильтр, пропускает все через себя, так бери ты от него самое светлое, чистое горючее, а осадок, что ж, он пусть остается нам, старикам. Щепак приучился хозяйствовать, как исполнитель. В этом его беда.
— Это верно. Чтобы руководить любым, самым маленьким участком, надо мыслить.
— И знать и уважать людей, — Лозовой сощурил глаза, взглянул в синеву за окном. — Знать людей… Не командовать! Тебе тут тоже есть о чем подумать.
— Что же я, по-твоему, фельдфебель? — вскинул голову Львов. — Это ты зря. Я специалист. Работаю. Не бегу от трудностей. Живу, как волк, в комнатушке, знаешь, — не в секции с газом и ванной. Хотя мне полагается…
— Вот оно и выскочило: «полагается», «должны»! Нам всегда все кто-то должен. Работает честно, не жалуется — и видит в этом чуть ли не героизм. Нет, ты послушай! Да, героизм. Я тебя лично обидеть не хочу. Но подумай сам: готовили мы специалистов. Холили, как оранжерейный цветок. Даешь счастливое детство! Кончил школу — нате институт. Вот тебе права — требуй. А сунулся в жизнь, попробовал — в кусты. Обещали райскую жизнь — где же она? Почему нет газа и ванной? Обещали! Должны! Представление у некоторых какое-то о государстве странное: будто государство — это дойная корова… Но и корову надо кормить.
Львов смотрел на жесткий, с тонкими нервными губами рот Лозового, на резкие вертикальные морщины, прорезавшие щеки, на лоб с упрямыми выпуклыми надбровьями и молча слушал. Он понимал, что Лозовой говорит не только о нем, Львове, не с ним с одним спорит. И Львову захотелось на откровенность Лозового ответить такой же откровенностью. Он уже проклинал себя, что не успел закончить чертежи. Ведь Лозовой ясно же не спросит. Нет, он может лишь подвести разговор так, что придется самому рассказывать. То есть каяться. Выдумывать причины. А выкручиваться он не любил. Взялся — так должен сделать. Спросит не спросит, а завтра надо всерьез засесть за чертежи. И осталось-то ведь — пустяки сущие…
— Ну, довольно, — неожиданно оборвал себя Лозовой и опять посмотрел в мерцающую оконную синеву, — время позднее. Пора по домам.
Поднялся, протянул руку.
— Ночевать решил здесь, а? — и пальцем в окно: — Что это, без меня ввели ночные смены? Кто там бродит у мастерских?
Львов подошел к окну. У машин темнела чья-то фигура.
— Представления не имею, бессонница у кого-то, наверное. Идем, агитатор, провожу.
— Проводи. А представление иметь все же, извини, надо бы.
— Это что? Практический вывод из беседы?
— Делай выводы сам, — рассмеялся Лозовой, — мысли, твори и…
— Ясно: наращивай темпы! — весело подхватил Львов. — Понял, возложенные на нас надежды оправдаем с честью!
Саша не помнила, как очутилась около бывшей летучки. Машина стояла вся в снегу, поднятая на колодках, и даже не верилось, что совсем недавно она бежала по ровной степной дороге, увозя Сашу все дальше и дальше от города, от железной дороги, от дома… Она положила руки на пушистый от инея капот и неожиданно для себя заплакала. Сколько она простояла около летучки, Саша не помнит. Очнулась, когда чья-то рука дотронулась до ее плеча.
— Что так поздно, товарищ механик?
— Так, отдыхаю, — ответила Саша и отвернулась. Львов нагнулся и заглянул ей в лицо. Щеки механика подозрительно блестели. Львов растерянно поправил очки и зачем-то застегнул ворот куртки.
— Идемте, холодно. Замерзнете еще, и мне уже тогда придется отвечать за вас…
Саша не ответила и покорно пошла вслед за инженером. У фонаря Львов, приостановившись, заглянул Саше в лицо:
— Э, механик, — начал он шутливо, но тут же перебил себя. — Такая замечательная ночь, а вы… Хотите стихи?
Он предлагал стихи, как предлагают лекарство. Саша молча кивнула. Они стояли у фонаря в желтом кругу, искрящемся от снежинок так ярко, будто под ногами был не снег, а рассыпанный новогодний «блеск».
Львов читал просто, почти без выражения, но тепло, душевно. Мелодия стихов, так удивительно выразивших Сашино настроение, звучала в сыром снежном воздухе необычно проникновенно и сердечно.