Слегка покачивался фонарь, и в его неярком прыгающем свете Саша увидела, что инженер еще совсем молодой. За стеклами очков темнели мягкие глаза, на свежевыбритых скулах играл серебряный ночной свет. В ответ на ее пристальный взгляд, он улыбнулся как-то по-детски несмело и слегка виновато.
У конторы Львов остановился, закурил. Видимо, спичка обожгла ему пальцы, — инженер резко взмахнул рукой.
— Зайдемте, погреетесь… — вдруг тихо и просто предложил он.
В кабинете еще висел табачный дым. Было тепло, и Саше захотелось так вот, сидя в этом тесном кабинете, уснуть спокойным сном хорошо потрудившегося за день человека.
Львов неожиданно разговорился. Вытащил лист ватмана.
— Вот эскизы одного весьма несложного, но нужного прибора. Сейчас мы для того, чтобы определить, надо ли и что именно надо в тракторе ремонтировать, — вынуждены разбирать его полностью. Попробуйте без разборки определить зазоры в подшипниках двигателя? Нельзя. А вот создать прибор, определяющий износ без разборки, можно…
Саша старалась слушать Львова внимательно. Но глаза слипались. Объяснение действия прибора было куда скучнее, чем только что услышанные стихи. Мысли Саши все время уплывали, сворачивали в сторону. Почему-то ей вспомнились разговоры с Виктором. Тот никогда не говорил с ней о чем-нибудь подобном. Не читал стихов. Не касался Виктор и тем, связанных с ее будущей работой, не говорил он и о своих планах. Сейчас Саше показалось, что Виктор нарочно старался держаться только таких тем, которые, по его мнению, ей могли быть понятны. Он считал ее, наверное, девочкой-школьницей. Занятные истории из своей студенческой жизни, свежие легкие анекдоты, разбор нового фильма… И еще говорили о чем-то бездумном, легком, а потому и быстро ускользавшем, стиравшемся из памяти. Саша невольно сравнивала Виктора со Львовым. Виктор, конечно, симпатичен. Внешне. Он более прост. Ясен. Но немного скучен, как однотонная мелодия. Легкая, простая, определенная, где-то уже не раз слышанная. У Виктора все просто, его сразу видно, а от Львова можно в любую минуту ожидать что-нибудь совсем неожиданное. Мотором ему ранит руку, а он улыбается; затем делает вид, что ничего не случилось. Читает стихи в самое неподходящее время — и сразу от стихов переходит к лекции о каком-то приборе…
— …В масляную систему двигателя мы подключаем наш приборчик. Нагнетаем масло до определенного давления и засекаем время. По тому, сколько времени нужно для того, чтобы масло прошло зазоры, то есть спало давление, можно судить о величине зазора. Ясно, товарищ контролер?
Саша кивнула. Львов говорил, увлекаясь, напористо, съедая окончания слов. Очки его поблескивали. Глаза менялись, то становились темно-голубыми, то стальными, строгими. На высоком лбу краснела полоска от кепки.
— Видите, принцип прибора очень прост, — Львов повернулся к Саше. На него смотрели большие усталые глаза. Эх, сухарь! Не предложил даже раздеться! Скорее о своем приборе. А теперь — поздно. Неудобно.
Саша зябко запахнула пальто, отодвинулась. Львов зашуршал листами, будто искал что-то.
— Тут еще одной чертежной работы на целое бюро, — хмуро бросил он, — и давайте пойдем по домам. Скоро свет погасят. Поздно уже…
В дверях, видимо, решив сгладить свой тон, Львов сказал, щелкнув замком:
— Тоже рационализация: закрывается ключом, а открывается без ключа.
Но шутки почему-то не получилось. И до общежития оба шли молча.
Снег отливал дымчатой голубизной, сочно похрустывал под ногами. Пахло свежестью, какой-то ощутимой на вкус, огуречной свежестью. Саша зачерпнула горсть пушистых снежинок и взяла их в рот. Снежинки таяли на губах, приятно охлаждали. У крыльца она остановилась, протянула руку:
— До завтра. Слышите? Пахнет весной…
Львову не хотелось отпускать ее. Он чуть было не попросил Сашу, чтобы она проводила его. Но жил он на другом конце поселка, далеко, а она устала. Он глубоко вдохнул густой и по-мартовски влажный воздух:
— Да, до завтра.
Чуть задержал ее руку. Повернулся и медленно пошел вдоль сонных старых домиков. Саша постояла немного, вглядываясь в удалявшуюся в синеве фигуру. Ей очень хотелось — пусть обернется. Но когда Львов стал заворачивать за угол и мог увидеть ее, все еще стоявшую на отсыревшем от влажного снега крыльце, Саша рывком открыла дверь и быстро юркнула в коридор.
В комнате все было так же, как и до ее ухода: тихо и темно, и Маша спала. Саша быстро разделась и легла, укрывшись с головой одеялом. Одеяло — ласковое, домашнее. Лежишь и кажется, будто ты в самом деле дома. Только вместо часов с громким боем — на столике тикает будильник, да рядом спит не мама, а Маша… Ну, а если совсем закутаться, да прибавить еще чуточку воображения? Нет, нет, ни о чем не надо думать — так скорее уснешь. Пушистый ворс одеяла нежно обнимает… Тишина.