Они поженились ранней весной, перед защитой диплома. Весна была жаркой, снег в городе сошел за несколько дней, и лишь из степи по вечерам тянуло талой свежестью. При распределении из всего выпуска одного Львова оставили при кафедре. Он сознавал, что это было несправедливо — чем он лучше остальных? Карьера научного работника не привлекала его. Да и жить с Ириной пришлось в доме ее отца — профессора, у которого Львов учился, — это казалось Львову унизительным, тем более, что в институте часто подчеркивали его близость к профессору и порой недвусмысленно намекали, что женитьба его — просто ловкий ход. Львов старался не обращать на пересуды внимания. Он с Ириной — это главное, а что и кто говорит — пусть себе говорят. Ему нет до них дела, и его пусть тоже оставят в покое.
Первое время они жили весело, не пропускали ни одного фильма, концерта, бала. Львов, появляясь с Ириной, чувствовал, как на нее все обращают внимание, ловил на себе завистливые взгляды. Он вел себя, как мальчишка. По вечерам лазил в городской парк, ломал сирень и приносил Ирине огромные букеты. Они искали «счастье» — цветы с пятью лепестками. Как тогда было все просто и легко — счастье приходило, лишь стоило найти пять лиловых лепестков!
…Львов сидел, упершись подбородком в ладони. В срезанном до половины поршне, служившим пепельницей, топорщились окурки.
…Но так продолжалось недолго. Наступили дни, о которых не хотелось вспоминать, которые Львов навсегда старался выкинуть из своей памяти.
…Он спрятал фотографию под стекло, прикрыл графиком. В кабинете стало совсем темно, но свет зажигать не хотелось. От сигарет во рту было сухо, хотелось пить.
…Он старался реже бывать дома, избегал мучительных выяснений отношений. Но столкновения уже нельзя было избежать. Ссора вспыхнула из-за пустяка: он до полночи задержался в лаборатории.
Целый месяц он провел, как во сне. Ходил в кино сразу на два-три сеанса, проводил время на пляже, выбирая безлюдные места. Старался избегать знакомых, забросил работу. Он пытался забыть Ирину, но постоянно думал о ней. И чем больше проходило времени, тем более нелепым казался ему их разрыв.
Был тихий летний вечер, когда около своего дома он встретил Ирину. Она ждала его. От нее пахло парикмахерской. Она крикнула. Подняла руку, как бы защищаясь от его потемневшего взгляда. Пригласила в летнее кафе. Заказали мороженое и шампанское.
— Плачу я, — пошутила она, не понимая, что слова ее больно укололи Вадима, — ведь он без работы. Что ей нужно от него? Неужели пришла мириться?
Вечерело. Кафе наполнялось народом. За их столик садились и уходили, толкались, спрашивали:
— За вами кто-нибудь занимал? Вы скоро уходите?
Львову была неприятна эта душная, надоедливая суета, но он продолжал сидеть. Мороженое в его блюдечке таяло, превращаясь в жидкую кашицу. По синей скользкой пластмассе столика ползла муха. Она улетала, вновь прилетала и настойчиво подбиралась к мороженому. Ирина молчала, и ее молчание давило Львова, но первым заговорить он не мог. Ирина сидела, положив красную сумочку в виде сердца на колени, и водила пальцем по краю стола. Палец был тонкий, красивый, с аккуратно подрезанным розовым ноготком. Она заметила, что Львов смотрит на ее руку и подняла глаза: они постепенно темнели и, наконец, превратились в черные, несчастные. Ему стало жаль ее. Он притронулся к ее руке. Рука дрогнула, но осталась на месте.
— Ты хотела мне что-то сказать… Иринка?
— Вава, не сердись, дорогой. Я пришла к тебе… — Она мило улыбнулась и — ударила: — Мне нужен развод, я выхожу замуж…
Он почувствовал себя летящим куда-то, выброшенным за борт, ненужным. Глупо спросил:
— За кого же? — но тут же спохватился. — Что ж, мешать не буду.
— Вот и хорошо, я знала, что ты милый! — Ирина встала из-за столика. — Я уже подала заявление, ты не беспокойся, расходы возьмет на себя папа. А ты не нашел еще свою тень? — кокетливо спросила она, и Львов внезапно ясно увидел, какие же они чужие!..
Он уехал в совхоз. Как сказал тогда матери: разобраться. Если бы можно было разобраться в жизни, в любви… А об Ирине надо просто забыть. Но забыть, оказывается, не очень-то просто…
— Трудно одному, — вслух подумал Львов. Ему неожиданно вспомнился Маяковский: «Трудно одному — один не воин… — Львов повысил голос. — Один, даже если очень важный, не поднимет простое пятивершковое бревно…»
В дверь осторожно постучали. Львов прислушался: стук повторился. Кого еще несет так поздно? Львов встал, включил свет и распахнул дверь. На пороге стояла Саша.