— Я буду жаловаться директору, — бросила она с порога. — А вы можете продолжать — думать!
Вадим Петрович быстро поднялся, подошел к ней и взял за плечи.
— Ну, не сердись, разберемся спокойно…
Саша повернула к нему лицо. Оно было непривычно строгим. Даже злым. Губу закусила. На щечках ямочки. Львов не смог сдержать улыбки. Это еще больше разозлило ее.
— Пустите!
Саша стукнула дверью. Около косяка осыпался мел.
«Очень мило побеседовали», — подумал Львов. Подошел к столу. Потрогал злополучные акты. «И дернуло меня… Да, «приехала работать». Она права…»
Саша мелькнула по коридору, чуть не сбила с ног секретаршу и рванула дверь с выцветшей жестяной табличкой.
У Щепака сидел Репейников. Оба курили и о чем-то спорили. Саша раскрыла было рот, но заведующий опередил ее:
— Вот, пожалуйста! Скажите нам, уважаемый контролер, — вы серьезно решили остановить мастерские и сорвать нам программу?
— С чего вы взяли? — искренне удивилась Саша.
— На выходе дизель Плошкина, — обращаясь к директору, продолжал Трофимыч, — договорились оставить коленвал старый, а она его забраковала. Трактористы рады, конечно, — им новый давай, а где их, новых, напасешься? И вообще, Михаил Петрович, если мне не доверяют…
— Да погоди. Не так резко. Что с вами, Воронова? — строго произнес директор. — То акты не подписываете, то вмешиваетесь в распоряжения старших (он подчеркнул слово «старших»), тут вот и с валом…
— Да дело, видите, в том…
— Я понимаю, и дел у меня без этого хватает. Давайте вы уж там сами договоритесь между собой. Но чтобы не в ущерб делу. Учтите, у нас план. Мы — государственное предприятие и капризничать не имеем права.
— Я разъяснял ей, — поддакнул Репейников, — это она сама с самого начала лезет на конфликт, а я ни при чем. Я не заостряю.
— Ясно, ясно, — Щепак побарабанил пальцами по столу. — Поменьше надо нам говорильней заниматься, а побольше работать. Поймите, Воронова, мы здесь не играем в бирюльки, а даем план. Программа — наш закон. Время сейчас другое…
— Но акты липовые и подписывать их я не собираюсь.
— Вы слышите, Михаил Петрович, — выраженьица-то какие: «липовые»! — с ужасом сказал Репейников. — Вы слышите?!
— Хватит разговоров, идите, Воронова, и помогайте нам выполнять программу, — рубанул ребром ладони по столу, будто что-то отрезал, Щепак. — Что ж вы стоите? Идите. Или вы уже никому не подчиняетесь и теперь работаете по какой-то другой, своей программе?
— Я работаю, — Саша помедлила, перевела дыхание и сначала сбивчиво, но по мере того, как серьезнели и вытягивались лица Щепака и заведующего, продолжала все увереннее и спокойнее: — Я работаю… Да, я работаю по новой программе. Не по своей, а по нашей, общей для всех, программе, программе нашей партии. А в ней не записано о том, чтобы самих себя и государство обманывать, а говорится как раз наоборот!
— Она все знает, грамотная! — ядовито бросил Репейников. — Сейчас она нам политическую подкладочку пришьет, будьте спокойны.
— Что хотите, а очковтирательством заниматься меня вы не заставите! — Саша нашла нужное слово и, удивляясь своему спокойствию, почти с радостью повторила: — Очковтирательством заниматься не могу.
— А мы, значит, можем? — Щепак лихорадочно похлопал по карманам — нет папирос, оттолкнул протянутую заведующим пачку «Севера». — Научитесь сначала разбираться в технике, научитесь прежде подчиняться. Затем будете учить нас. Все, я кончил с вами говорить. Идите. И запомните: мне не нравится ваше поведение за последнее время.
— Если вам не нравится — это не значит всем.
— Я еще здесь директор, — Щепак встал.
— Да, но против совести я не…
— И-ди-те, — по слогам, багровея, произнес Щепак и, увидев на лице Репейникова довольную ухмылку, сорвался на крик: — Идите!
Раздался пронзительный звонок. Щепак покосился на телефон. Лакированная коробка не переставая звенела. Тогда он снял трубку. Рука крупно дрожала. Трубка скользила, и он прижал ее второй рукой.
— Ну, кто еще? — Щепак слушал и морщился. По-видимому, была плохая слышимость. Саша постояла и вышла. Что же делать? Идти к Лозовому, еще и ему жаловаться? А, не отступать же. Но Лозовой лежит дома. Простудился. Может, плюнуть на все… Что ей, больше всех надо?! Почему директор не понимает: ведь она же права! Мимо прошел Львов. Он был серьезен, как в первые дни.
— Подожди меня. Поговорить надо.
— Уже наговорилась, — Саше захотелось чем-то уколоть инженера: все вы здесь заодно. — Что, опять в утешение стихи читать будете? Хоть целую поэму! Всего «Евгения Онегина»! А подписывать липу я не буду!