— Ну, народные тут ни при чем, — не выдержал Репейников.
— Нет при чем! Нечего нам моторы два раза подряд ремонтировать! — выкрикнули в углу. — Непорядок это!
Щепак решил вмешаться. Он встал, и все стихло.
— Можно подумать, что здесь новгородское вече, так сказать. Шумите. Ведь собрались-то комсомольцы, сознательные люди, рабочий класс…
— Какие это рабочие?! — иронически бросил Репейников. — Мальчишки, болтуны!
Щепак неожиданно быстро повернулся в сторону заведующего, секунду помедлил, пристально вглядываясь в его ухмыляющееся лицо, затем продолжал, повысив голос:
— Я говорю не об этом. Сказать так, значит, быть несправедливым, сводить все к пересудам, к склоке, — последнее слово Щепак произнес с особым нажимом. — И уж если говорить — то скажу: лучше наговорить лишнего, погорячиться, поспорить. Поматериться, черт возьми! Это лучше, чем сочинять от имени рабочих разные писульки. (Саша заметила, как при этих словах Щепака Репейников неожиданно побагровел, опустив голову, весь как-то сник, будто проколотый автомобильный баллон.) Бумага — хотя и молчит, но многое может разъяснить. Легче всего поддакивать да стравливать за спиной. — Щепак запнулся, понизил голос, остыл. — Я хотел сказать о ремонте. Трудности у нас есть. Есть и будут. Может, мы их когда и сами изобретаем… Но нельзя все валить на дядю. Ведь мы неплохо работаем. Только за последний год — на трех фермах смонтировали «елочки», механизировали все тока, по проекту главного инженера установлена в мастерских кран-балка… Но этого мало, надо трудиться все лучше — это закон нашей жизни. Только просить и жаловаться — нельзя. Помню, мы, старые комсомольцы, не жаловались, а на морозе, в степи, ремонтировали…
Щепак вдруг почувствовал, что все, что он говорит, — всем давно ясно. Он потерял мысль и, нащупывая ее, тянул время. Он повторялся. Но остановиться не мог. Наконец он разозлился и закончил неожиданно для себя грубо:
— Не жаловаться надо, не нянек просить, а рукава засучить да работать!
Щепак слегка покраснел, кивнул и сел. Забарабанил по стулу костяшками пальцев. В зале установилась тишина. Но в воздухе чувствовалось напряжение. Секретарь зачем-то постучал по графину, затем стал перебирать какие-то бумажки на столе. Видимо, ему попалась записка Львова, он повертел ее и передал Саше. Она прочитала, что-то быстро черкнула и передала в зал. Записка пошла по рукам к Львову. Тем временем Калатозов обратился к собранию:
— Так давайте, выступайте! Может, вы, Федор Трофимыч, что скажете?
Репейников вздрогнул. И неожиданно тут же покорно встал и начал говорить. Его мощная фигура в брезентовом комбинезоне закрыла полсцены. Заведующий говорил громко, как на митинге:
— Ругать заведующего — легко, так давно повелось. А на себя вот обратить внимание труднее. Директор очень правильно сказал, что мы в свое время в степи одним молотком…
— Это было раньше, — раздался голос Саши. — А теперь спутники летают — их, что же, тоже одним молотком делали?
В зале засмеялись. Особенно усердствовали мотористы. Репейников постоял минуту, пожал плечами и сел. И сейчас же вскочил моторист Иван Малеванный.
— Хватит нас молотком пугать. Мы должны культурно работать, как на заводах. Чем мы хуже? У нас вон инженеры есть — Вадим Петрович, Воронова… И мы не позволим, чтобы их «старина» затянула. По-новому надо работать, уважаемый Федор Трофимович!
Львов увидел, как Трофимыч поднялся, но Лозовой положил на его плечо руку, и тот сел. Иван говорил долго. И никто ни разу его не прервал. Кончил он так:
— Это первое собрание такое, а то все одни мероприятия были. Ну, а уж коль без них нельзя — я от имени мотороремонтного цеха заявляю: наш цех начинает с этого дня борьбу за звание цеха коммунистического труда. И это не слова, вы знаете, за последние дни мы работаем без брака. Но мы говорим, что ни одного мотора цех не выпустит без разрешения вот ее, Вороновой.
Мотористы захлопали, их поддержали остальные. Когда собрание успокоилось и Малеванный сел, встал моторист Линьков и сказал, немного смущаясь: