— Ты не пойдешь?
— Заманчиво, но я буду мешаться. А ты не будешь?
Понимаешь, Шехерезада, дело в том, что мне надо убраться из дома.
— Может, ничего и не произойдет, — сказал он. — Может, у Адриано найдутся силы сопротивляться.
— Ни-го-вко-го-ем-го-случае-го, — ответила Шехерезада.
И наконец, Кенрик. Который сидел за кухонным столом с огромным кофейником и с видом бессмысленного спокойствия на лице. Он сказал:
— Извини, что так получилось. Вот интересная история. Я тут только что поговорил с этой, у которой задница, и она сказала — Глория, — и она сказала, что все было решено с того момента, когда Рита начала за все платить. Даже если пополам платишь, они тебя ненавидят. Девушки ничего не могут с этим поделать. Это у них в крови. Представляешь, Адриано только что зашел и пожал мне руку. Они там, в машине.
— Тогда я пойду. Знаешь, может, она для тебя просто слишком старая. Хорошо у тебя получилось, эта речь после ужина. Но это никого не смутит.
— Ты хочешь сказать, вызов? М-м. Парни обречены ебаться с Собакой. И им надо ебаться с Собакой. Но только если на следующее утро она улетает на Гавайи. Навсегда. Посмотри, как она танцует.
— Ты тут отдохни с Лили, — сказал он. — Она хорошая, понимающая, скромная.
— Скромная. Да уж, перед таким как не устоять.
Кит внес дальнейшее предложение. А Кенрик сказал:
— Ты что, серьезно? Зачем?
* * *И вот он поспешил вниз по каменным ступеням, через неброский запах пота. «Видишь ли, Шехерезада, мне надо убраться из дома. Чтобы Кенрик смог переспать с Лили. А потом, когда с этим будет покончено, я смогу спать с тобой…» Виднелись звезды, кончики их казались холодными и острыми — видимые острия булавок, которыми Господь прикнопил черный задник вселенной. А что же его собственная система, его личная галактика, его знак Девы и семь солнц, что у него остались? Сколько еще я погашу до конца лета?
«Роллс-ройс» скрипел зубами и щетинился. Сумей он ясно разглядеть будущее, Кит бросился бы по ступенькам наверх, к Лили, или в Монтале, где можно было бы начать автостопить обратно в Англию. Кит потянулся за пачкой «Диск бле». Это испытание характера, подумал он. Помедлил. Это — мое воспитание чувств. Он закурил. Вдохнул.
Четвертый антракт
И выдохнул треть столетия спустя.
Он прочистил горло, не рычанием (обычная его метода), а лаем (как выстрел из винтовки). За десять минут до того он вернулся после совершенной в виде исключения вылазки в место под названием «Курилка» в Кэмден-тауне и теперь, по-мальчишески высунув из уголка рта изменивший цвет язык, пытался прикрепить различные ярлычки с напечатанными надписями к различным пакетикам, жестянкам, пачкам и кисетам, раскиданным по его столу. «Курение — залог привлекательности», — значилось на одном. «Если бросить курить, можно сойти с ума», — значилось на другом. Кит порвал с никотином в 1994 году, но теперь они вновь сошлись, по уши влюбленные друг в друга.
Кашляя, сплевывая, борясь с тошнотой и слегка запыхавшись, опять вовсю орудуя измазанным языком и дрожащими пальцами-окуньками, он приклеил третий ярлык (кстати, это была его собственная версия обычного предупреждения Минздрава) к своей нынешней упаковке «Золотой Вирджинии». На ней говорилось: «Некурящие живут дольше курильщиков на семь лет. Угадай, на которые семь».
Он уставился на нее воспаленными, обведенными красным глазами.
* * *До недавнего времени он, оказываясь на улице, обычно думал: «Красота исчезла». Скоро он сдвинулся с этой точки и пошел дальше, стал думать: «Красоты никогда не было — никакой и никогда». Обе посылки были сенсационно неверны. Ее вытекание, вытекание красоты, происходило внутри его собственной плоти, в его груди.
Красота — сегодняшняя красота — сидела перед ним, их разделял кухонный стол.
— Ну как же мне не чувствовать себя придурком, — сказал он жене номер три (они обсуждали ту встречу с женой номер один в «Книге и Библии»). — Двадцать пять лет недоразумений. Целая жизнь. Если бы ты, милая, меня не спасла. — Он прихлебнул кофе. — Я мог бы стать поэтом.
— Ты уважаемый критик. И преподаватель.
— Ну да, но мог бы стать поэтом. А все ради чего? Все ради… все ради одного сеанса.
— Смотри на вещи веселее, — сказала она. — Это же не просто какой-то там сеанс был, правда же?
— Чрезвычайно оптимистичный подход. И все же.
— У тебя от него глаза на лоб вылезли да так и остались там на целый год.
— На два года. Дольше. На три. В этом отчасти и состояла проблема.