Лили шла через лужайку к месту, где они лежали, в своем темно-синем бикини, походкой необычно легкой, подумалось Киту, словно девушка с рекламы чего-то полезного или ароматного — скажем, «Райвиты» или «4711». Она встала на колени сбоку от Кенрика и осторожно поцеловала его в губы. Они наблюдали за тем, как она идет дальше, вниз по склону.
— М-м, это мне что-то напомнило. Давай сменим тему ненадолго. Рита. Ты посмотрел, как она танцует?
— Вся дискотека посмотрела, как она танцует. — Потеющий кабак, освобожденная площадка, круговая толпа, светомузыка, зеркальные шары, Ритина маечка и мини-юбка с «Юнион Джеком». — Акробатический танец.
— Акробатический танец. — Кенрик рухнул наземь.
— К тому же — о господи, — в последний раз этот шест был дюймах в девяти от земли, никак не больше.
— Видишь, вот чего ей нужно. Поразительно, правда? Для нее это идеальное положение вещей, — сказал Кенрик. — Каждая пара глаз во всем заведении прикована к ее пипке.
— Интересно, а мы бы так стали? Если б могли?
— Может. Если б могли. Только что-то я себе не могу этого представить. А потом что?
— Потом, на улице, она говорит: «Ты, Кит, садись за руль, а мы с Себом назад залезем».
— Ты что-нибудь видел?
— Нет, я зеркало не опускал. Не решался взглянуть. Зато я слушал. — Интенсивные промежутки тишины, прерываемые движениями, безумными в своей внезапности: молниеносными рывками, дерганиями, подскакиваниями. — Такая как бы реакция на удары кнутом. С его стороны. То и дело. — Кит снова рухнул наземь. — Когда я вышел, он перебрался через сиденье. И они рванули.
Кенрик засмеялся, неохотно — потом охотно.
— Удары кнутом, — произнес он. — Вообще-то она классная, Собака. Я слишком молодой, чтобы заниматься всеми этими извращениями. Слишком молодой и слишком извращенный.
— На что это похоже, все эти извращения?
— На самом деле это ужасно. Пока занимаешься, клево. Знаешь, Рита права. Мне это, пожалуй, не нравится — теперь, когда это нравится девушкам. Когда им не нравилось, мне это нравилось больше. Или когда они делали вид, что им не нравится. Сколько времени? Можно мне уже пить начинать?.. Этот поцелуй мне что-то напомнил. Мы целовались.
— Целовались — и все?
— Ага. Кажется. Знаешь, я на девяносто девять процентов уверен, что прошлой ночью я не хулиганил. И я тебе скажу почему. — Он приподнялся на локте. — Понимаешь, я уже примерно неделю думаю… Я собираюсь сделать объявление. Собираюсь объявить, что больше никогда ни с кем не буду ебаться.
— Ни с кем. Даже с Шехерезадой, если она тебя попросит.
— Даже с Шехерезадой. И хочу, чтобы все было официально. Хочу, чтобы у меня в паспорте это стояло. Особый штамп, вроде визы. Чтобы сегодня ночью в палатке все, что мне нужно будет сделать, — это открыть паспорт и сунуть Собаке под нос. Господи, ты погляди, какая огромная пчела! Небось как ужалит… Тут как в раю.
Розы надували губы и жеманились, запахи качало и укачивало. Они разговаривали о птицах и пчелах. Все было как в раю. И Кит, чувствовавший себя совершенно падшим, сказал:
— Жаль, что так получилось. Я имею в виду, с Лили. Но как ты думаешь, стала бы она? Стала бы?
В полдень, сидя у бассейна, они увидели, как по завитку на горном склоне подкатывает «роллс-ройс». Лили с Китом подошли к парапету и посмотрели туда: Рита взлетала по каменным ступенькам, а машина тем временем сердито разворачивалась по гравию. Она остановилась помахать, встав на цыпочки, и появилось бронзовое предплечье, которым лениво поразмахивали.
— Завтрак у него замечательный, — сказала Рита, выкручиваясь изо всей одежды. — Подается на балконе. Где Себ живет, это не замок. Это, бля, город настоящий.
Она уже стояла под душем у бассейна, одна рука — наготове, на рукоятке крана. Но сначала она должна была поделиться… Тут, внизу, их оставалось всего четверо, плюс Шехерезада.
— Цветы на подносе. Три вида фруктового сока. Круассаны. Йогурт с медом. Омлетик с травами под серебряной тарелочкой. Ой, красота. Кроме чая. Я его пить не могла. Не могу я пить эту дрянь, и все тут. Мене «Тетли» подавай. Надо было привезти с собой пару пакетиков. И как я забыла? Куда ж я без «Тетли»?
— Она с ним везде ездит, — пояснил Кенрик. — Со своим «Тетли».
— Без «Тетли» мене никуда. Рик. Давай, солнышко, пойди завари нам чашечку. О-ой, ну давай же.
Кенрик поднялся на ноги, поддерживая разговор:
— Не обижайся и все такое, не хочешь — не отвечай, но все-таки как оно было? С Адриано.
Тогда-то и появилась Руаа — вдали, позади; она бодро перемещалась вокруг кабинки для переодевания, остановилась, застыла, отклонилась назад. По ее траурному одеянию можно было понять лишь три вещи о содержащемся там теле: его пол, разумеется, его рост и, что было куда более странно, его молодость.