Затем последовал поворот.
В течение дня ему нанесли визит три молодые женщины. И поворот свершился.
— Ой, — удивилась Шехерезада. Она надела бикини целиком, под мышкой у нее было свернутое полотенце, в которое она завернула еще какую-то одежду. — Я и не знала, что ты здесь. Извини. Ты не против, если я душ приму? Наверху есть душ, но он… не такой хороший.
Давление меньше, подумал он.
— Давление меньше, — сонно сказала она. — Мне нравится, когда после душа кожу пощипывает. Наверху просто капает. По сравнению с этим.
Он сидел за столом, стараясь — стараясь не слушать. В дверь постучали. Он поднялся. И обнаружил, что лестничный проем пуст. Ее голос раздался у него за спиной:
— Я должна узнать.
Это была Глория, затененная фигура в проходе между башнями.
— Элизабет Беннет выходит за мистера Дарси?
Он сказал ей.
— А Джейн выходит за мистера Бингли? Слава тебе, Господи. Извини, что побеспокоила.
Она повернулась. Снова повернулась. Сказала:
— Там есть серьезные повороты? Подготовь меня.
Он в общих словах подготовил ее к злоключениям, ожидающим, в частности, Элизу и Фицуильяма.
— Раньше я все время читала, — сказала Глория, — но стоило нам обеднеть, это как будто потеряло всякий смысл.
Краны в ванной были включены. На таком расстоянии звук был словно в раковине, приложенной к уху.
— Шехерезада там? М-м. Надо же.
Он вернулся в комнату, и стало тихо. Затем в тишине прошел час. В течение этого времени (позже осознал Кит) он прочел полторы страницы Шарлотты Бронте.
— В конце концов я решила полежать в ванне, — сказала Шехерезада. — И помечтать.
Она стояла над ним в длинной белой рубашке; волосы ее безжизненно свисали, пахли лимонной кислотой и тяжело льнули к шее и плечам. Остекленевшие, но в то же время беспокойные, глаза ее напомнили ему о встрече с черным шелковым халатом (вещи, на которые она натыкалась, и густой запах сна). Она проговорила с озабоченным видом:
— Кит, можно будет с тобой попозже поговорить?
То был первый раз, когда она назвала его по имени. Не умирай, сказал он себе. Не сейчас. Прошу тебя, не надо, не умирай.
— Где-нибудь в половине шестого? — продолжала она. — У женского фонтана. Пока Лили ванну принимает.
Перед самым вечером к нему пришла третья посетительница — с чашкой чаю, поцелуем в макушку и письмом от его брата Николаса. Он открыл эту штуку, держа лицо под углом к листу. Письмо, довольно длинное, было посвящено Вайолет Шеклтон. «Кит, дорогой мой малыш! Что толку эту рухлядь ворошить![68] От боли сердце замереть готово // И разум…» Да, подумал он. «На пороге забытья»[69].
— Ты что, не будешь читать?
— А, не сейчас, — ответил он. — Настроения нет.
Он положил письмо обратно в конверт, который вставил в качестве закладки за три страницы до конца «Джейн Эйр».
Неоформившееся, непрошеное, это чувство укоренялось, превращаясь в определенность. Начиная с этого момента ему надо делать лишь одно: держать рот закрытым. Начиная с этого момента ему надо делать лишь одно: не делать ничего.
Он сидел у женского фонтана, где-то в четверть шестого, пока Лили принимала ванну.
В мифах страдающие или сбившиеся с пути красавицы способны обращаться в различные предметы и существа. В цветок, птицу, дерево, звезду, плачущую статую — или фонтан. У фонтана в центре двора были свои собственные жизненные статистические данные: приблизительно семь футов шесть дюймов, 44–18—48. Вода накапливалась в самой верхней чаше, или бассейне, потом длинными прядями сворачивалась и падала вниз, собиралась у талии, потом снова сворачивалась, к бедру. Смена очертаний, от женщины к живому орнаменту, произошла, казалось, совсем недавно; и все же это был тот самый фонтан, к которому пятьдесят лет назад прислонялась Фрида Лоуренс. У Кита с собой была книжка. Он ее не открывал. Просто сидел у женского фонтана и занимался ожиданием.