— Я прочитаю только что принятую по радио сводку: «С шестого февраля по пятое марта войсками Западного фронта захвачены у противника следующие трофеи…»
Мама перечислила боевую технику, отбитую у врага, сообщила, что в результате наступательных боёв Красной Армии фашисты потеряли сорок тысяч человек убитыми и что наши войска освободили двести шестьдесят три населённых пункта, в том числе Сухиничи, Юхнов, Дорогобуж…
Лавина аплодисментов устремилась из зала на сцену, раскатилась по фойе.
Совсем недавно, в День Красной Армии, Дедково ликовало: в районе Старой Руссы окружена и разбита шестнадцатая гитлеровская армия. Это была большая радость. Но освобождение Сухиничей, города, который, считай, совсем рядом, — это радость вдвойне.
Коля вытащил тетрадку, сшитую из синих листков, и стал что-то быстро-быстро в ней писать.
На трибуну уже поднимались один за другим выступающие, и Зина несколько раз, незаметно для соседей, толкнула локтем Кольку: «Оторвись от бумаги, неудобно». Но Коля писал и писал. Только когда на сцену поднялась Дарья Михайловна, бабушка Сергея, он наконец спрятал тетрадку.
Бабушка обвела зал глазами, утёрла их кончиком головного платка и сказала:
— Вот тут выступали наши женщины и говорили, что собрали много тёплых вещей в подарок Красной Армии. Я тоже сдала два полушубка, связала три пары носков. Пусть носят на здоровье наши бойцы и командиры. Только я, как бывшая работница завода, вот что думаю, товарищи женщины и мужчины… У нас с вами всё есть в родном городе. У нас есть Советская власть. А это — самое главное. Давайте соберём деньги, которые имеются у населения, и переправим их через фронт на строительство танковой колонны «Дедковский партизан»…
Все вскочили со своих мест и громко захлопали.
— Правильно сказала Вавилова! — раздались голоса.
— Записывай, Елена Викторовна, решение. Мы поддерживаем.
Калачёв, сидевший в президиуме, заулыбался и согласно кивнул Елене Викторовне. А потом встал и спустился со сцены.
— Спасибо, Дарья Михайловна, за сердечные слова, — сказал он и поцеловал её.
Опять загудел, зашумел хлопками зал, и долго никто не замечал поднятую Колину руку. Когда постепенно аплодисменты смолкли, Калачёв, уже поднявшийся на сцену, спросил:
— Матрёнин, ты просишь слова?
Колька зажмурился от сотен глаз, которые устремились на него, и быстро пошёл на сцену.
Зал затих. И в этой плотной тишине Коля услышал свой голос, сначала как бы спотыкавшийся, потом ставший увереннее и ровнее:
Похожие строчки кое-кто читал в листовках. Многие переглянулись. Коля, слегка согнув руку в локте и чуть покачивая ею в такт стихотворному ритму, продолжал:
Он мог декламировать ещё и ещё — в тетрадке у него было много стихов. Но вдруг открылась дверь, и в неё тихо, на цыпочках, прокрался Серёга и сел. Коля кубарем скатился со сцены и, схватив Зинку за руку, потащил за собой.
— Живой! — бросилась к Серёге Зина.
Рядом с ним она увидела Журковича.
— Ну что? Рассказывайте! — потребовала она.
Серёга не успел открыть рта, как Журкович встал и, подтолкнув вперёд Серёгу, вышел с ним на середину зала.
— Дорогие товарищи женщины… Товарищи! — Он заулыбался. — В общем, примите к празднику подарок. На перегоне Батагово — Антоновка в воздух взлетел эшелон с живой силой и техникой фашистов.
— Вот это действительно, ребята, в придачу! В придачу к победам Красной Армии! — крикнула Зина.
И тут она увидела высокого человека в бежевом свитере.
— Колян, ты спрашивал о корреспонденте? Гляди, вот он.
Корреспондент подошёл к ним и сказал так, будто знал их целую вечность:
— А вот вас-то мне и надо…
— Всех нас? — неуверенно переспросил Коля. — Вот про него напишите, про Вавилова. Это он и эшелон взрывал, и, когда город освобождали, пленных спас. Не успел я сегодня прочитать про него стихи…
Колян поспешно раскрыл свою синюю тетрадочку и начал: