Вылезли они против гигантского виноградника, левее станицы. Густые кусты были обвешаны темными кистями винограда. Но виноград еще не созрел. Это Давид Исаевич сразу же понял: сорвал виноградинку с ветки, попробовал на вкус, оказалась кислая, как уксус. С этим-то жгучим, едким привкусом на губах Давид Исаевич и вошел в станицу.
Только через три с лишним дня над ночной Галюгаевской вспыхнули вражеские осветительные ракеты.
9
На пороге кухни, которую Давид Исаевич называл «мой кабинет», неожиданно выросла Евдокия Петровна, скользнула взглядом по воодушевленному лицу мужа, потом по папке с рукописью на столе. Скривившиеся губы ее дрогнули.
— Творишь все, забавляешься, — произнесла Евдокия Петровна, усмехаясь.
Такой оплеухи Давид Исаевич не ожидал. Под ее горькой тяжестью он как-то весь сгорбился, согнулся. Но тут всплыло в памяти, как Илюша препирался с матерью, убеждая ее, что не она, а он прав. Хорошо, сынок! Прекрасно, парень! Может ведь и она быть неправой, может ведь! Наверное, Илюша унаследовал его характер, упорно отстаивая убеждение, что то, что он делает, это как раз то, что надо делать.
Вот и сейчас Илюша настоял на своем и из большой комнаты тихо неслись мелодичные звуки. Давид Исаевич поднял голову, распрямился. Да, именно так. Надо делать то, что считаешь нужным, что бы кругом ни говорили. И пускай у Дуси свое мнение, он не свернет со своей дороги.
Однако Евдокия Петровна зашла на кухню вовсе не для того, чтобы ругать мужа. Она принесла густо исписанные листки бумаги с перечеркнутыми, вымаранными строчками. Давид Исаевич знал, что после удачной работы за письменным столом Дуся обычно бывает приветливой, должно быть, поэтому на него так сильно подействовали ее хлесткие, обидные слова о его литературных забавах. Все равно он ждал, что она заговорит иначе, добрее. Так и получилось.
— Все ладно в учительском деле, — прошептала она, оглядываясь на дверь, за которой ничего уже не было слышно, кроме тишины. — Понимаешь, все хорошо. Одно грустно: после работы опять начинается работа. И что любопытно, чем человек опытнее, тем трудней ему — больше требовательности к самому себе. Вчерашняя победа — только на минуту.
Благодушие жены успокаивало, хотя вполне вероятно, что оно призрачное и в любой миг можно ждать взрыва.
— Чем занята? — поинтересовался Давид Исаевич.
— «Разгромом» Фадеева.
— Никак не разгромишь его?
— Надо же до конца постигнуть секреты свежести и обаяния этого романа. Что делает его неувядаемым? То, что в нем каждое лицо — тип, а вместе с тем емко очерченный характер? Или безыскусность сюжета? Лаконизм? А может, все дело в композиции? Там ведь нет ни одной лишней детали, ни одного пустого слова. Поэтическая ткань настолько проста и естественна, что высокого мастерства не замечаешь. Вот так писать стоит…
Давид Исаевич делает вид, что намека не понял. Слушал он жену, борясь с желанием прикоснуться губами к ее лицу с чуть приподнятыми бровями и сухими уставшими глазами. А она увлеченно заговорила об одном из героев «Разгрома», подрывнике Гончаренко, без которого не было бы романа. Левинсон ничего не сделал бы с Морозко, не перевоспитал бы его и вообще не стал бы победителем, если бы не опирался на Гончаренко, рабочего с развитым интеллектом и даром педагога. Когда Морозко понял, какое место в его жизни занимает этот подрывник, то задумался, как это он раньше не обращал внимания на такого замечательного человека. Но в том-то и все дело. Настоящий воспитатель всегда действует незаметно, хотя и неотразимо.
Давид Исаевич кивал головой, он уже забыл о размолвке с женой, о том, что она может быть отчужденно-холодной, колючей, неприступной. Рука его потянулась к ее талии — ему захотелось обнять жену, но он воздержался и произнес чуть слышно:
— Работать тебе помешать?
Распрямив со сладким зевком плечи, Евдокия Петровна сказала:
— Бабий век — сорок лет.
— А в полсотню время вспять, баба ягодка опять! Настоящая жена — точно вино, чем старее, тем слаще, — возразил Давид Исаевич, намереваясь все же обнять супругу, посмотреть ей в глаза. — Никак не привыкну к тебе. Каждый раз — новая. Просто чудо!