— Не пойму, кого принесло, кочка-мочка. Из области, что ли? — спросил Максимыч, не слезая с печки. — Хватит, нагонялись в прошлый раз, не пойду, шиш вам!
Анатолий Иванович молчал и улыбался. Тогда Максимыч, кряхтя и матюкаясь шепотом, стал сползать на животе с печки. Он подошел к столу, вывернул фитиль, осветил нас и вдруг заорал ликующе:
— Иваныч! Толя? Неуж ты? Кочка-мочка! Я думал, помер ты, окаянный! А?!
Он обошел Анатолия Ивановича кругом, дивясь на него как на чудо, шлепнул его меж лопаток, а тот потряс старика за плечи и тихо засмеялся. Я первый раз услышал, как он смеется.
— Да, вот выбрался, уж не думал, охотника вот привез, показать надо молодым…
— Шиш с им, с охотником, — закричал Максимыч. — Сам-то, сам-то как? Охотников тута навалом, а людей нету, слышь, Иваныч, где оне, люди-то? А?
— А ты как? Марья Гавриловна как?
Старик потупился, ввалились ямы щек, углубились шрамы морщин.
— Маша-то… Ты не знал? Померла. — Он постоял, глядя в пол, потом тряхнул головой, сизые патлы закрыли лоб. Выкрикнул:
— Ша об этом! Понял, Иваныч? Ша! Водки привез?
— Везли да выпили… Ночевали в шалаше. У Глинковской сечи.
— Эна! У Нюрки достанем. Ты, — он обернулся ко мне, — иди на базу, скажи ей, гости у меня. Понял? Бери две. Понял?
— Я с ним дойду, он не знает, — сказал Анатолий Иванович.
— Чего знать-то? Дорогу перейти. Ежли ее нет, Валерка, внук мой, позовет. Иди, не стой, а я самовар налажу. Садись, Иваныч.
Я пошел на базу. В новом доме в кухне сидел за столом паренек в свитере и читал "Тригонометрию". Слепила голая лампочка.
— Матери нет и отца тоже, — сказал он недовольно. Я объяснил, что и как.
— Ладно… Отец вот придет — лося свежует, — тогда скажу…
Я вернулся ни с чем. Максимыч раздувал самовар, глаза щипало от дыма. Он выслушал меня и побурел от негодования.
— У меня гость, а они, туды их… Да ему, черту, все учиться, мать не может позвать?! Ну погоди! — Он нахлобучил шапку и ушел.
Анатолий Иванович сидел за столом задумавшись.
— Раздевайтесь, отдыхайте, — сказал он, очнувшись. — Посидим со стариком, нельзя обидеть, потом на базе заночуем. Там чисто. — Он огляделся. — Да… Знаменитый волчатник был, на всю область. Собак держал смычок, а пел как!.. Да… Теперь вот бобылем остался.
Он опять оглядел закопченную избенку.
— У него ж родня рядом. Нюрка эта, да?
— Родня… Зять его егерь, но охоты не любит. Нюра в сельпо работает. Жена его была такая хозяйка… Кроткая женщина, умная…
Я стал разглядывать картину. Под слоем копоти и грязи проступал какой-то натюрморт: фазаны, виноградные кисти, пузатый кувшин.
— Это ему подарок был, еще когда он знаменит был… Вот, идет!
Максимыч ввалился с шумом, торжествующе выставил пол-литра на середину стола.
— Я им надеру хвост, кочка-мочка! Гость, а он учебник учит, ишь! Щас капусты, лосятина еще осталась, хлеб-то забыл я, кочка-мочка, но ништо — сбегаю!
— Не надо, хлеба привезли, и чай есть, индийский, и колбаса, — говорил Анатолий Иванович, развязывая рюкзак.
— Индейский не китайский! Эх, Иваныч! Уважил старика — все забыли, все как один… А бывало, только давай меня, отбою нет, да и сейчас: ходють, ходють за лосем (это из области начальство), а Пашка, хоть и мордастый, не могет поставить — и ша! — он говорил, а сам проворно собирал на стол стопки, тарелки щербатые, капусту, серое мясо — солонину, сахар в кульке. — Бегают, бегают, а все одно ко мне: "Максимыч, ты так и так, мы тебе, подсоби!" Ну я их уважу, выведу, цепь поставлю, загон начну — и что? А? Что ты думаешь? Он сдвинул шапку на нос и сверкнул серыми глазками. — Поднесут полстакана — и все. Теперя я их, кочка-мочка, насквозь узнал. Приходит один такой в субботу, а я ему — шиш вот! Видал? То-то! — И он хитро захохотал, шлепнул себя по ляжкам.
Мне казалось, что он под мухой, но, сколько мы ни сидели за водкой и за самоваром, нисколько он не менялся. Мы сидели в желтом круге керосиновой лампы, и они говорили, а я полудремал, полуслушал, и голоса их то приближались, то удалялись, и иногда я все понимал, а иногда — нет.
— Кто ж его подранил? — раздумчиво говорил старый егерь. — Где, говоришь, у Яшкиного ключа? Перед болотиной! Знаю, это не городские, им туда не проехать. Это либо с Ярцева один, либо с Иванова. Схожу завтра: не пал бы, пропадет зазря.
— Снегом запорошит за ночь.
— Как белка?
— Какая теперь белка? Заяц есть, тетеревишки кое-где, глухаря почти всего выбили, но я ток знаю. Не ток, так в одиночку точат, ну и пусть, никто не знает, пусть хоть они… Да ты пей!