Ирина поняла, наконец, куда клонит Федор Кузьмич, попыталась успокоить его:
— Радоваться надо, папа, что у вас такие сыновья…
— Я вот и радуюсь сегодня с утра… — Зыков снова поднялся. — Работать еще как следует не научились, а уже депутаты, разъязви их, детушек. Не могли девками уродиться.
Неизвестно, сколько бы еще ворчал Федор Кузьмич, окруженный сомнениями, но вышла из спальни Дарья Ивановна:
— Чего расшумелся, старый? Спать не даешь. Ну-ка, ступай в постель, угомонись.
Взяла Федора Кузьмича за плечи и толкнула в спальню.
Ехать на Окуль уговорила Ирину Светка.
— Отдохнем и брата проведаем. Дни-то стоят… Петька Воробьев поедет. Я вчера его девчонкам платья шила… Говорит — поеду…
Ирина была готова уехать хоть куда, лишь бы отвлечься от грустных мыслей о Григорьеве.
День выдался дождливый. Владимир неотступно сидел у костра, глядя на огонь.
— Чего ты мрачный сегодня? — спросила у него Ирина, когда Светка с Воробьевым ушли за хворостом.
Присев на корточки, Зыков ткнул палкой в костер, отмахнулся от дыма.
— Зачем приехала?
— А может, по тебе соскучилась, — сказала Ирина весело.
— Зря смеешься, — Владимир взбросил на нее глаза. — Где грешно, там не смешно.
— А я и не смеюсь…
— Вижу. — Владимир надвинул на лоб фуражку. — Напрасно приехала…
— Почему напрасно? — Сегодня он был каким-то странным, жестким и ей нравилось его злить.
— Потому что могла и не приезжать. — Он подошел к Ирине, встал напротив, близко. — Потому что думал, забылась ты, отошла, к другой потянулся, а вот приехала — и снова дурь, как ты говоришь, одолела…
— Глупости-то, — осторожно толкнула его Ирина.
Владимир оборвал ее:
— Ты вот что… Уезжай отсюда… И вообще из города уезжай… С сыном вместе, с мужем со своим призрачным. Я не Андрей, Ирина… Я не могу, Ирина… Я не могу тебя по огородам ловить и не буду… Уезжай!
— А не послушаюсь? — она склонила голову набок.
— Пристану!
— Да ты уж и так пристал как репей…
Вечером на железнодорожной платформе Владимир отвел Ирину под навес газетного киоска и сказал сквозь зубы:
— Я не люблю Фефелову, так и знай. При тебе я ее не люблю. Это из-за тебя все, думал, забуду. Только из-за тебя.
На обратном пути Ирина мерзла и задумчиво смотрела в окно, по которому бежали дождевые слезы. В душе было пусто, ничего не хотелось. Воробьев и Светка играли в карты, шумели, и этот шум раздражал Ирину.
Спала — можно сказать, не спала.
Едва дождавшись другого дня, Ирина побежала к Григорьеву и, заплакав у него на руках, попросила:
— Поедем, Паша? Ну хоть куда поедем! Тяжело мне тут стало…
Он поднял ее голову:
— Чего же ты так сразу, Ирина? Сразу мне не уехать…
Ирина не уехала ни через день, ни через неделю, ни через месяц. И все пошло тем чередом, которым и должно было пойти.
Как-то ее задержал в пустой учительской Зимайко:
— Что за молодой человек пребывает часто у дверей вашего класса, милая Ирина Федоровна?
Ирина смутилась от его улыбки, подумала: «Кто-то из учеников», — пожала плечами.
— Завидный молодой человек, — продолжал Мариан Яковлевич. — Очень даже завидный…
Она спохватилась.
— Брат это, — сказала. — Брат, наверное, Владимир.
— Чего же он, брат-то, в класс не зайдет? — Зимайко отошел к умывальнику, сполоснул руки. — Непременно в следующий раз полюбопытствую… Мог бы в класс-то зайти. Вас послушать, Ирина Федоровна, между прочим, дело приятное.
После этого разговора Ирина подходила к дверям на каждом уроке, выглядывала в коридор по нескольку раз, но никогда никого там не заставала.
К ноябрьским праздникам она оформляла кабинет литературы. Ей надо было написать плакаты и заголовки к монтажам, Ирина побежала к Григорьеву — когда-то он красиво писал.
Павел Васильевич встретил ее неласково:
— Некогда сейчас… У самого работы по горло. — Усадил Ирину, похватал со стола бумаги, пошел к дверям. — Посиди, Фефелов вызывает. Как освобожусь, поговорим…
Она подождала с полчаса, вышла в приемную. Секретарша принимала телефонограмму, показала Ирине глазами на стул. Ирина села. Из кабинета начальника шахты доносились голоса.
— Сейчас все зависит от того, как ты развернешься, Владимир Федорович, — говорил Григорьев. — Мы, несмотря ни на что, тебе доверяем — работай. Но если чувствуешь, что не справишься, — скажи.
— Что это он не справится? — другой голос, Фефелова. — Я ему тогда голову отверну, драчуну.