И все же согласилась, чтобы Владимир проводил ее до школы.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В эти дни Владимир переменился: лицом посветлел, милое добродушие блуждало в его глазах, ко всему потянулся охотно, с добром, будто весенний цвет после тепла. Дома приветлив и старателен, на работе неуемен — хорошо, что работы много с организацией нового участка, любая работа в усладку. Однако в семье перемены не замечали: на первое место среди Зыковых неожиданно вышел Илья с его будущим депутатством, потому о нем разговоры, ему внимание. Все нетерпеливо ждали дня выборов. И он наступил во второй половине декабря.
С утра над городом висели облака, похожие на запушенные воротники тулупов. Федор Кузьмич вышел во двор, отгреб снежную крупу, постоял, ощупывая кончик носа, и прилип к окну.
— Мать, скажи Нюське, пущай мужика сыщет: на улице студено. Небось пошел выпимши и замерз.
Через минуту Нюська промчалась по двору, на ходу застегивая пальто.
«У каждой козы своя прыть!» — подумал Федор Кузьмич и увидел за оградой на крыльце Расстатуриху.
— Здоров, сват, — поздоровалась та. — С праздником тебя.
— Спасибо, сватья, тебя тоже с праздником… Что опять?
— Да узнать хочу, сваток, по скольку твои парни нынче стоить будут? — спросила весело.
— Тебе не по деньгам, сватья, — буркнул Зыков и подумал: «Хоть бы сегодня с разговорами не приставала».
— Как знать, сваток, — не унималась Расстатуриха. — Я нонче в больнице была, с Надькой Фефеловой встречалась. От твоего младшака хворает…
— Пали языком, пали… — отозвался Федор Кузьмич. — В который уж раз наговариваешь.
А у самого сердце забилось гулом: «Посеку малого, еслив справдится… Ей-богу, разъязви его, посеку за милую душу…»
Отступился от бабы. Смочил в керосине паклю, поджег и отогрел колонку на уличном перекрестке. Тотчас за водой столпились бабы.
— Во сне седни видела, будто деньги сбирала.
— К добру, соседка, к добру. Сборы будут.
— Денег, этих денег — уйма… Траву раздвинешь, все двадцатки, двадцатки… Я собираю без ума…
Федор Кузьмич подумал: «К чему бы такой глупый сон? Баба и есть баба». Но рассудил:
— Готовься на квартиру съезжать, в казенку, Полина Николаевна. Мне Илюшка прошлый раз говорил: к лету весь Отвод переселят…
— Много он знает, твой Илюшка… Тоже мне, начальник…
Федора Кузьмича задело:
— Не понимал бы, к голосованью не приставили.
— Ой, держите меня… Поди-кось, спозаранку сголосовал за сынка-то?
Не понравился Федору Кузьмичу ее тон: Расстатуриха туда-сюда, родственное дело, привычное — пущай языком чешет, а эта? Поправив шапку, долго тушил горящую паклю, ответил:
— Я тебе, балаболка, об этом докладывать не стану. Может, с утра, а может, с вечеру…
Небо разбрезжилось. Окрепло солнце, розовое, как комлевый срез. На южном плоскогорье, где строился каменный поселок, заблестел снег.
Федор Кузьмич вернулся во двор, встретил Владимира. Решил спросить, пока других глаз нету:
— Что это про Фефелову говорят?
Владимир обнял отца за плечи:
— Ты, папка, разговоров не слушай.
— Не лапай меня: я тебе не девочка, — заупрямился Федор Кузьмич. — А в точности узнаю — будет тебе волтузка.
Владимиру к отцовским угрозам не привыкать, покрутил родителя на весу, поставил.
— Все в порядке, папка, все в порядке…
И побежал в дом.
С писком распахнулась калитка, и Нюська втолкнула пьяного Андрея.
— Возьмите своего сынка, Федор Кузьмич, — сказала она, окружая свекра раскосыми глазами и тяжело дыша. — У Макаровых нажрался с утра пораньше.
Старик скорбно развел руками. Он стал меньше ростом. Круглое лицо с черным серпом щетины потемнело. Скользнув по Андрею взглядом, Федор Кузьмич подошел к невестке:
— Не знал, Нюсенька… Сщас Польку Макарову видел у колонки — ничего не сказала.
Нюська скривила губы и ушла, распустив по воротнику крученые ореховые волосы.
— За Илью голосовал, батя, — сказал Андрей, сдерживая икоту и припадая спиной к углу дома. — В шесть часов проголосовал, самый первый.
— За Илью, — в ответ осклабился Федор Кузьмич. — Мог бы повременить с выпивкой. Ишь какой, глядите на него… Напился, невидаль… Разыскивай его жена, может, замерз где. — И другим тоном, властным, закончил: — Ступай до кровати, уймись, срам глядеть…
Он отвел Андрея в дом, положил спать и пошел к Макаровым — приструнить-поругаться.
Макаровы жили по увалу на два дома ниже Зыковых. Дом неказистый, седлом крыша, сенцы набок, окна сплющены, во дворе горы снегу, заборец торчит темными пиковыми тузами.