И пошел к двери, за которой недавно скрылась Ирина, — узнать, все ли на избирательном участке происходит нормально.
На всякий случай вошел осторожно — не дома. Постоял, удивился, что никого нет. «Куда и улизнула бабенка? — рассердился. — Сейчас заходила, своими глазами видел». И тут заметил в зеркале: целует ее Володька за шифоньером, в угол прижал и целует.
Ярость немедленно одолела Федора Кузьмича. Да как это можно, разъязви их… Смотри, что делают, окаянные. Иринка-то, Иринка, она ему в матери годится! Что позволяет, бессовестная она, блудница!
Ни слова не говоря, Зыков прошел за шифоньер и снятыми перчатками давай махать: то Володьке по лицу угодит, то Ирине, то Володьке, то Ирине… Пока те из комнаты не убежали.
Сел после на стул и облизал пересохшие губы.
Следующая неделя прошла в работе.
Федор Кузьмич был хмур и ворчлив. Придя на шахту, доброго разговора не начинал, а все ему будто не по сердцу, не так: и в нарядной сорно, и шапки-малахая люди с голов не снимают, и курят где попало, а что до сквернословия, то хоть затыкай уши: так и норовят громыхнуть один другого удалее. Потому выговаривал младшему сынку недовольно:
— Ты за порядком давай смотри… А то ведь что получается? Только и ума что девок целовать…
Владимир добродушно смеялся, едва краснея большим лицом.
Об увиденном на избирательном участке Федор Кузьмич молчал, язык не поворачивался говорить. «Как это может получиться, разъязви их, детушек, — соображал он. — Привязались друг к другу, будто твари какие… Это только тварям наплевать — родственники они или не родственники… А тут что же, матушки мои?.. Пусть и не одна кровь, а все равно — душа-то одна: моя душа, я Иринку ростил… Как об этом людям сказать, что не брат они с сестрой, а так… Стыдобушка. Дарья Ивановна опять по-своему дело разберет, головой захворает: не пара Вовка с Иринкой… А Андрюшке и вовсе с его языком не говори: немедленно растреплет по всему Отводу, что не просто целуются или еще что, а о детях поведет разговор, о приплоде… Нельзя о том никакого слуха рождать, — подумал Федор Кузьмич, — о Володькиной новой любви… Побалуются да утихнут: ему не впервой…»
Уже больше полмесяца, как перешел Зыков-старший на новый участок к сыну. Владимир сам пригласил отца — не хватало опытных взрывников. Федор Кузьмич отнесся к переходу ответственно, будто подкрепления ценнее его, Федора Кузьмича, никогда не было и не могло быть. Во всем держал свою марку, до выборов во все вникал, ко всему имел свое веское слово: все-таки как-никак, а дело поручено Владимиру ответственное вся шахта от его правильного исполнения зависит.
— Ты каких попало людей не бери, — навязчиво обучал сына Федор Кузьмич, будто Владимир без него не знал, какие кадры ему нужны. — Ты подбирай смекалистых, дельных, чтобы поручил что, все исполнили, а не абы как… — И характеризовал людей: — Григория Захарова правильно взял… Я его давно знаю, с пацанов. Рабочий человек — без дела в шахте не посидит… Самый рабочий класс, как я понимаю… Опять же, оденется — любо посмотреть: при галстуке и вообще. — Взглянув на сына, Федор Кузьмич продолжал: — Одним словом, актив вокруг себя создавай из правильных, хороших работников… Чтобы цели твои знали и все, что положено…
После выборов заново вспыхнуло у Зыкова недоверие к младшему сыну. Ему, Вовке-то, что? Лишь бы с девками позабавляться, а о деле по-настоящему у него душа не болит. Почему Илья бо́льшим почетом наделен? Потому что он хоть и с «божьей» душой человек, однако относится ко всему ответственно, с сердцем. Семья, опять же, у него… Какая там Марья Антоновна бабенка, если честно говорить? Можно сказать, никакой нет, но Илюшка живет с ней аккуратно, а Вовка бы давно заимел другую, потому что еще ответственности никакой по-настоящему не держит…
На неделе Федор Кузьмич беспрестанно об этом думал. Он даже пытался оценить самого себя, чего до этого никогда не случалось. Правда, оценил честно, как есть, без прикрас, и выходило, что он тоже сделал в жизни не очень много, так, с другой стороны, все героями быть не могут, но чувство ответственности перед общим рабочим делом он, Федор Кузьмич, имел сполна и дело это считал своим, потому и имел право критически смотреть на работу сына.
В среду или в четверг Зыков-старший неожиданно опростоволосился: произвел отпалку на конвейере в забое вентиляционного штрека и взрывом погнул вал хвостовой головки.
— Вы что, холеры, наделали? — заругался на проходчиков горный мастер Василий Лукич Воротников, маленький, в годах мужичок с плоским губастым лицом. — Будете платить за головку! Новый конвейер, понимаешь… Я сейчас начальника приведу…