Двое проходчиков, молодые, из солдат, в растерянности опустили руки. Когда горный мастер ушел, Федор Кузьмич, чувствуя за собой вину, подсказал:
— На путевом бремсберге еще одна хвостовая лежит… Вы сломанную-то за закрепление спрячьте, а новую притащите. Мол, отремонтировали…
Через час, увидев приближающегося к забою сына, Федор Кузьмич спрятался за стойку и потушил свет.
— Вот посмотрите, Владимир Федорович, — жаловался начальнику горный мастер, — порушили хвостовую. Новенькая совсем, еще краска не сошла.
Один из проходчиков, старший, в ответ нерешительно пробасил:
— Сделали уже, отремонтировали… Чего жаловаться…
— Какую холеру вы отремонтировали? Ее уже не отремонтировать… — Наклоняясь к хвостовой головке, горный мастер вдруг сконфуженно замолчал и выпрямился только через минуту: — Правда отремонтировали, Владимир Федорович. Вы только посмотрите…
Зыков-младший пробежал светом по забою.
— Где этот старый специалист? — выдавил сквозь зубы.
— Батюшка, что ли? — справился не к месту горный мастер.
— Батюшка… — в темноте желтизной полыхнули зыковские глаза. — За такую работу я с него казенные штаны спущу…
Федора Кузьмича будто дурная коза рогом пырнула в бок, выпорхнул из-за стойки.
— Что это ты на отца родного этакими словами принародно говоришь? — заругался высоким срывающимся голосом. — Инженер, горе луковое… Я, если хочешь, передовой метод сейчас применил — взрывонавалку… И если что случилось нехорошее, так тебе уже сказали — отремонтировали. Не стой тут на проходе, работать людям не мешай.
Владимир подошел к отцу и посмотрел на него сверху вниз:
— Вот что, отец родной. Вы тут голос не накаляйте, праведника не разыгрывайте. Хвостовую чтобы самолично доставили туда, где она лежала… И попробуйте не исполнить.
У Федора Кузьмича от неожиданности защипало язык. Он только и смог что нерешительно шевельнуть губами:
— Что ты такое говоришь-то? Что такое отцу родному говоришь?
Но Владимир Федорович даже не оглянулся, уходя из забоя.
В этот день Федор Кузьмич вышел из шахты поздно, нижнее белье насквозь мокро, колени дрожат, в руках — ломота. В ответ на смешки парней признался спокойно: «В ей, в этой хвостовой, пожалуй, больше ста килограммов. А сынок-то что говорит? Говорит: попробуй не исполни, я тебе не исполню, оставшиеся волоса на голове выдеру…» И от неловкости за лишние выдуманные слова отводил глаза.
На том злоключения у Федора Кузьмича не кончились: такой уж выдался день, как говорят, пошла игра на пропасть… Окончательно досадил Федору Кузьмичу Николай Иванович Марчиков.
В зале раскомандировок во второй половине дня судили тунеядцев — недавно был принят закон о выселении их на особые места жительства. Федору Кузьмичу, как известно, до всего есть дело, задержался после мойки из любопытства. Тут и натолкнулся на него Марчиков.
— А-а, Федор Кузьмич… Давненько встретить хотел… Пройдем ко мне, разговорчик есть…
В кабинете, усадив Зыкова, Николай Иванович попыхтел, бесцельно перебирая бумаги, и заговорил:
— Ты с Марьяной Даниловной встретиться не желаешь, Федор Кузьмич?
У Зыкова зазвенело в ушах. Он смял в руках шапку и убрал ноги под стул.
— В городе она, к дочке приехала, да та с ней встретиться не пожелала, — продолжал Марчиков.
Слова не шли из Федора Кузьмича. Конечно, он не забыл своей первой жены-красавицы, но отвыкнуть от нее отвык, сколько уж лет прошло, и сейчас, услыхав о ней, он только и смог подумать, что она приехала неспроста, снова паучихой заплела сети.
— Она еще ничего, Кузьмич, — доверчиво хохотнул Марчиков. — У тебя вкус был…
Вовсе стало до тошноты неприятно. Зыков поднялся, сказал, замрачнев глазами:
— Вы со мной не шутите, Николай Иванович… Никакой Марьяны Даниловны я не знаю…
И ушел, на ходу надевая шапку.
Дома выговаривал Ирине:
— К чему мать прилетела?
— Наверное, жить ко мне…
— Сказать надо было.
— Мне о ней знать не хочется, а вам и подавно.
— Таскается по городу, языком болтает.
Ночью он лежал тихо, боясь потревожить Дарью Ивановну, и все думал, потея холодным потом: «Ну зачем Марьяна примчалась? А вот зачем… Еще одного дурачка отыскать, для дочери, как раньше он отыскался, Федор Кузьмич. А Иринка вмиг благородной обернулась, пакостница такая. Словами полощет, а сама к Володьке. Не выйдет у них, не выйдет…»