Ирина с Владимиром вечером засиживались у Ильи Федоровича: Ирина готовилась здесь к завтрашним урокам, а Владимир читал на диване, но читал невнимательно, беспрестанно елозил по накрахмаленному диванному чехлу, мял его и получал выговоры от хозяйки:
— Чего как на гвоздях? Мне за тобой некогда прибираться. Сел — так сиди.
Илья Федорович наблюдал за Ириной и братом, и в иные минуты ему казалось, что оба они безмерно счастливы, когда вдруг, неизвестно с чего, принимались смеяться. Но в другие дни было тягостно на них смотреть, не верилось, что между ними что-то есть, так невнимательны и далеки они были друг другу. Особенно Ирина. Она совершенно холодела лицом, освещенная в углу слабым светом торшера, и сидела, углубясь в себя, решая одной ей известные вопросы.
— Чего ей не думать? Ей думать надо, — успокаивала мужа Марья Антоновна поздно вечером, когда оставались одни. — Она ведь, Ирина, все считала, что жизнь тяп-ляп. Начитайся разумных книжек и живи-поживай…
— Для чего ты такое говоришь, Машенька? — возражал мягко Илья Федорович и смотрел на жену. — Одно с другим совершенно не вяжется.
— У тебя не вяжется, а у меня вяжется. — Марья Антоновна садилась напротив мужа и рассуждала: — Подумай своей головой депутатской. Какие сейчас Ирине любовные забавы? Ей, слава богу, под тридцать. Ей мужа надо, семью. А какой из Володьки муж? Он еще как гусенок неоперенный, не смотри, что здоров, как бык.
Илья Федорович отворачивался и будто неохотно и в то же время торопливо пожимал плечами. Он выключал свет, ложился спать и думал: прибивалась бы уж Иринка к одному берегу, а то действительно… и сказать нечего…
На другой неделе после Нового года Зыков-средний возил раствор на стройплощадку. Возвращаясь в город порожним, он заученной дорогой катил на увал, когда заметил, что навстречу спускается пассажирская машина, беспомощно юля по стылой накатанной дороге. Илья Федорович не успел подумать, а нога плотно уперлась в тормозной рычаг. Покатив машину задом, он подставил нос несущемуся сверху автобусу — и только почувствовал, как по лицу шваркнули осколки разбитого стекла. Автобус будто прилип к капоту зыковского МАЗа, остановился вместе с ним, и тут же на дорогу высыпали испуганные безмолвные пассажиры.
Илью доставили в травматологию. К счастью, ничего опасного с ним не случилось, но в больнице пришлось задержаться, как сказали, на недельку-вторую.
В больницу повалили родственники: и Марья Антоновна, и Нюська, и Андрюшка со Светкой, и Федор Кузьмич с Дарьей Ивановной. На следующий день к вечеру пришла Ирина.
— Кости, говоришь, целы? Ну, раз целы — мясо нарастет.
Они сидели в фойе на первом этаже. Ирина разглядывала полосатую, не по Илюшкиному росту пижаму. — Что случилось-то, скажи мне?
— Тормоза у автобуса отказали…
— Ты у нас ко всему и герой, Илья…
— Ты уж, Ирина, скажешь, — смеялся Илья Федорович, приглаживая длинные волосы. — Сразу и герой. Да каждый бы так поступил. Безвыходное положение.
В фойе вошла женщина в белом халате, полная, с приятным полнощеким и чистым лицом, с яркими маленькими губами и строгим взглядом. Поглядев на нее, Ирина сконфузилась и отвела глаза.
— Врачиха наша, — объяснил Илья. — Ничего она. Это только по глазам строгая, а так ничего.
— Я знаю, — ответила Ирина глухо.
— Ты, наверное, со всем городом за полгода перезнакомилась, — улыбнулся Илья.
— Что ты, — Ирина тоже улыбнулась нехотя, поправляя волосы под шалью. — Это соперница моя, жена милого муженька…
Илья даже пошевелиться не смог, будто ревматизмом свело руки и ноги.
— Старая очень даже, — только и нашелся, что ответить.
И разговор между ними заглох сам по себе.
Еще через день к Илье Федоровичу пришел Владимир. Он явился прямо в палату, в куцем халатишке, пахнущий морозом, хлопнул брата по плечу и сел у окна.
— Девчонки знакомые оказались, пропустили, — пробасил, довольный.
Илья застелил одеялом кровать и ответил:
— А я целый день валялся.
— Морду-то належал.
— Надоело уже.
Помолчали, глядя друг на друга. Владимир толкнул брату сетку с гостинцами. Илья положил сетку на окно.
— Я вот тут лежал целый день, как дурак, и думал. Вот, допустим, хорошо это или плохо? Окажись у моей Марьи какой кавалер. Приехал бы он в город и давай у меня жену отнимать.
Владимир насторожился и все же ответил со смехом:
— Ты сейчас на отца похож. Тот тоже душевную маету испытывает, чего ни коснись.