Было воскресенье.
Виднелось богатое село. Унтер-офицер крикнул вперед Менделя Музыканта. Этап подбирался и подтягивался, будто к смотру. Мендель и на кандальщиков покрикивал:
— Слушай скрипку! Когда запевка — кандалами не бренчать. В ногу! В ногу!
Этап вступил в село. Арестанты подобрали и придержали цепи, и они едва звякали при каждом шаге. Мендель, отбивая такт своими кандалами, заиграл на скрипке грустную песню. С Менделем рядом шел Иван — запевала арестантов Вытянув худую тонкую шею, он запел:
Выкликнув тоскливую жалобу, запевала смолк. Мендель махнул смычком, цепи все разом зазвенели, и яростно и весело загремел хор:
Опять запела тоскливо-тоскливо скрипка, и тонкий голос запевалы:
И с присвистом хор опять грянул припев, гремя цепями:
— Не все поют! Эй вы, крупа! Подпевай, кисла шерсть! — покрикивал Мендель и на конвойных. — Подтягивай, служба!
— Каторжников ведут! — возвестили ему, восторженно визжа, ребятишки. — Опять Музыкант ведет!
— В последний раз веду! — выкрикнул куда-то вдаль Мендель, глядя по направлению к Волге, вдруг блеснувшей меж бурых увалов голубым стеклом. За Волгой, мглистым морем, подымалась к небу пойма.
Немало лепешек из муки нового помола, дуль и яблоков, дынь и арбузов перепало этапу, пока он под песню мимо церкви и кабака проходил селом. У кабака конвойные хватили вина, к вечеру писали «мыслете» и арестанты, хотя этап прошел село без останова. Конец пути был близок, в город на Волге можно было притти засветло, но в таком виде показать этап начальнику конвоя не хотелось. Он объявил ростах и ночевку у придорожного ключа на скате гор, под самым лесом.
Ночь была тепла. Мендель Музыкант лег вместе с кантонистами.
— Достань из котомки напильник, — приказал Мендель своему оруженосцу, — у меня эта музыка еще кой-где фальшит. Надо еще подточить немного.
— Зачем? Ты говоришь, тебя завтра раскуют?
— Так я уж продал эти цепи Ивану Запевале. Он дает мне за эту музыку три целковых.
— Разве та цепь не казенная, ее можно продать?
— Ну, нет! Но мы устроим так, что кузнец собьет с меня браслеты и с Ивана тоже, потом ему наденут эти, а я сдам те, что у Ивана, за мои. Ивану итти до Нерчинска. Он на этой музыке заработает десять рублей. Уж я продаю так не в первый раз.
Мендель принялся подпиливать кольца цепей, приговаривая:
— Запомни, Берко. Цепи не надо пилить поперек, а вот так — они от этого тоньше и красивее звучат.
— Да, но мы пилим их уже тысячу лет! — возразил Берко.
— Будем пилить еще тысячу лет, пока они не спадут с наших рук без труда!
2. Барабанная шкура
Лагерь этапа давно угомонился, только столбами маячили часовые. Берко и Мендель Музыкант, лежа рядом с краю кучки кантонистов, не спали: Мендель от тревоги ожидания, Берко от желания узнать, что ожидает его в школе завтра. За длинный путь этапом у Берка накопилось много нерешенного и непонятного.
— Есть ли в городе наши? — спросил Берко.
— Очень немного среди солдат, в гарнизоне и один лагерь в лазарете. Поэтому нет и раввина в городе.
— Где же вы молитесь?
— Мы молимся?! Зачем нам молиться?
— Разве, Мендель, ты крещеный?
— А ты что думал, нет? Но нас называют не крещеными, а мочеными. Они сами понимают, что это бесполезно. Пожалуй, Берко, что моченых они больше не любят. Вот спросить меня, почему я, моченый, а бегал уж сколько раз и теперь убежал в последний?
— Почему в последний, Мендель? Ты больше уже не побежишь?
Мендель про себя во тьме горько улыбнулся, и Берко угадал эту усмешку в его ответе.
— Да, я больше уже не побегу, я это хорошо знаю. Однако я бегал. Почему? Потому, скажу я тебе, что все равно бьют, хоть ты и не моченый, хоть ты и моченый.