— Ага! В вашей роте, сударь мой, то животы, то головы болят! Почему ты не ешь кашу? — обратился батальонный к Берку.
Берко встал и не ответил.
— Ты сыт, Клингер? — спросил ротный.
— Прошу, капитан, не подсказывать ответа. Почему ты не ешь кашу? Тебя я спрашиваю?
— Мне не можно есть каши, ваше высокородие, в ней есть сало.
— Что же она от сала хуже?
— Другим лучше, а мне хуже, ваше высокородие: я еврей…
— Сам давно вижу, кто ты таков. Готовишься к принятию святого крещения?
— Нет.
— Болван! Если бы ты крестился, то ел бы кашу и щи.
— Нет.
— Капитан, прикажите дать ему сто.
— Он не выдержит, полковник, это значит — просто его убить.
— Что? Что вы сказали? Нет, я ослышался! Нет, я не слыхал!
Полковник притворно прикрыл уши и продолжал, обращаясь к другим ротным командирам, но так, что слышали и солдат, и унтер-офицеры, и кантонисты:
— Вы, капитан Одинцов, поощряете бунт. Я должен доложить об этом по команде.
— Ничуть, — спокойно возразил командир четвертой роты, — я только докладываю вам, что этот жидок не выдержит ста ударов: он только что из лазарета. Наказание имеет целью исправить его? Не правда ли, полковник?
— Разумеется, что за вопрос?!
— Ну, так я полагаю, полковник, что убить — не значит исправить. Есть другие меры исправления.
— Например, например? Хорошо-с! Очень приятно, капитан, вот мы выслушаем совет столичного человека. Конечно мы в глуши-с, мы здесь в Азии, на окраине государства и не понимаем, что относится к пользе службы. Вы нас научите. Скажите, какому же наказанию для примера другим подвергнуть этого мерзавца? Ну-с, капитан, я жду… Мы все ждем…
Антон Антонович взглянул на Берка, на сумрачный ряд кантонистов, которые, стоя, уже ждали команды покинуть столовую.
— Можно попробовать его на стойке. Розги на него, вы это знаете, полковник, не оказывают действия.
— Aral На стойке! Отлично Вахромеев, — подозвал полковник фельдфебеля, — сегодня после зори вот этого на стойку, на три часа, в полном снаряжении.
— Слушаю, ваше высокородие. Песочку в ранец прикажете насыпать?
— Непременно. И дать ему ружье.
— Слушаю.
— И пусть Бахман как следует займется.
— Слушаю.
— А вы, капитан, будьте любезны мне доложить лично о последствиях того, что вы посоветовали.
— Слушаю, полковник.
— До свиданья, господа офицеры, — сказал полковник и, не прощаясь с кантонистами, по кинул столовую.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1. Татарские биточки
— Хорошо сделали? — спросил Онуча.
— Очень недурно, господин фельдфебель, потрудились достаточно, — ответил цейхшрейбер Бахман, подсыпая совком песочку в лядунку, надетую на Берка!
Берка снаряжают на стойку после зори в полной солдатской амуниции, согласно приказанию Зверя. Бахман принес из цейхгауза «теленка» — тяжелый ранец, крытый телячьей шкурой, с пристегнутым к нему медным котелком — «манеркой», «крынку» — кремневое ружье, весом восемнадцать фунтов, патронташ и лядунку на широких выбеленных перевязях и кивер.
— Хорошо сделали, — повторил Онуча.
И в самом деле Берко, стоя в углу коридора четвертой роты, был похож на что-то «сделанное» человеческими руками, на какое-то сооружение. Сам Берко совершенно пропадал в своем уборе; из-под кивера, из-за широких, в ладонь, белых перевязей бледное лицо Берка смотрело, будто из окна. С кивером Онуче и Бахману больше всего досталось хлопот: в него голова Берка уходила, словно в ведро, по плечи; пришлось набить кивер паклей, чтобы он кое-как держался на голове; застежка кивера, рассчитанная на крепкий солдатский подбородок, свисала кантонисту на грудь; ее пришлось подтянуть к ремням перевязей веревочкой. В руку Берка вложили приклад, скомандовав: «На плечо».
— Стоишь? — неуверенно спросил Онуча.
— Стою, господин фельдфебель, — ответил Берко молодцевато, но слабым, замирающим голосом.
— Бахман, подсыпь еще немножко песочку в патронташ, а то он что-то на левую сторону кренится.
Бахман подсыпал в патронташ песку, и равновесие восстановилось.
— Стой, не шевелись! — приказал Онуча. — Целый час с тобой маемся!
Берко промолчал. Единственное, что он мог ответить, — это сказать, что сооружение получилось непрочное.
— Я, Бахман, пойду закушу, а ты пока побудь с ним. Как ты полагаешь, не выстоять ему три часа?
— Ясно! Если ему сядет муха на нос, то уже перетянет.
— В случае ротный придет, скажи, что я на минутку отлучился.